Эпилог

Игорь

Чуть больше года спустя

— Папа, лови!

Я даже не успеваю среагировать, как Маша врезается мне в ноги, обхватывает колени и заливается счастливым смехом. Запрокидывает голову и с такой любовью смотрит на меня: детской, абсолютной, непосредственной.

Что у меня в очередной раз ком в горле встаёт.

Это моя маленькая копия, продолжения меня и Кати.

В парке сегодня солнечно, по дорожкам бегают дети, старушки на лавочках обсуждают свои огороды, последние новости с первой кнопки и любимые болячки, конечно.

Как любит подкалывать Катя: твои клиенты.

Конечно, мои, все мои.

А вот двухлетняя торпеда, прыгающая у моих ног, и мечущаяся между площадкой и батутом, моя радость, гордость и немного головная боль.

Потому что я теперь постоянно за неё переживаю: как бы она что-то не повредила себе и другим.

Маша громкая, стремительная резкая, как и положено двухлетке.

Я столько всего про детей за последний год перечитал, что впору в педиатры переквалифицироваться из хирургов.

— Ты чего такая быстрая? — подхватываю её, подбрасываю вверх. — Летишь, как ракета.

— Я ракета! — визжит Маша. — Я бы-ы-ыс-тая!

Она говорит с каждым днём все больше и больше, новые слова выскакивают из неё, как горошинки из перезрелого стручка. Маруська бегает отлично, спит плохо — в общем, ребёнок, с которым ни минуты покоя. Но я бы не променял ни одной из этих бессонных ночей на почти могильное спокойствие дома, в котором жил два года.

— Игорь, дай ей передохнуть, — подходит Катя, поправляет на Маше панамку. — У неё щёки красные, как бока у помидорок, — она щекочет дочку, и та хихикает, уворачиваясь от маминых рук.

— Я помидорка! — соглашается дочь.

Мы смеёмся теперь все втроём. Семья и на одной волне разом.

Год пролетел как один день. После того, как Катя окончательно поправилась, мы решили остаться в Нижнем Новгороде.

Я перевёз их вещи, мы сделали в квартире небольшой ремонт, обустроили полноценно детскую, я вошёл во вкус и наклеил розовые обои с единорогами, прикупил кровать-карету, горы игрушек. Катя говорит, что я избалую нашу принцесску. А что тут такого? Хочу и балую. Тем более, мне это в радость, и Маруське тоже.

Она любит всё розовое, белое, блестящее и раджужное.

Алина нас больше не тревожила. Воронцов донёс информацию до министерства, её отозвали в Москву, а через пару месяцев я узнал, что она уволилась. Или её уволили.

Про ту историю с заявлениями пациентов я навёл справки. Оказалось, когда я ушёл, она осталась заведующей, но быстро показала своё истинное лицо. Пациенты жаловались на грубость, на невнимательность, на то, что она путала диагнозы. Раньше я прикрывал её, подстраховывал, брал сложные случаи на себя. Когда ушёл, её некомпетентность и несдержанность вылезла наружу.

Я не чувствую злорадства. Только облегчение, что она больше не появляется в нашей жизни.

С Катей мы снова поженились. Тихо, без свидетелей, просто пришли в ЗАГС и расписались. Кажется, это было нужно больше мне, чем ей.

В любом случае, когда мы вышли, я поцеловал Катю и сказал ей:

— Ну вот, госпожа моего сердца, теперь ты снова Иванникова.

— А я фамилию и не меняла, — подмигнула она.

А я её поцеловал, и мы пошли тихо праздновать вдвоём нашу вторую свадьбу.

В больнице у меня всё ровно, я теперь там меньше бываю, потому что тоже стал семейным.

Пусть вон холостые да молодые пашут. Проходят боевое крещение.

А так отделение работает, плановые операции проводятся, новые технологии внедряются, оборудование закупают, министерская проверка у Воронцова зря не прошла. Их модернизировали, и я для своих выцыганил тоже самое, что и Коли.

Воронцов, кстати, иногда звонит, говорит, что завидует моей размеренной жизни. А я говорю, что он сам виноват, не женился вовремя.

— Ага, иди ты, — ворчит он в трубку. — Я и брак — не смешно.

— А кто смеётся? Ты попробуй попробуй тебе понравится.

Но Воронцов отмахивается, как от чумы, и говорит, что женат на работе.

Я это тоже, будто мантру, два года повторял.

Но теперь у меня нормальная жена, человеческая самая любимая, если быть точным.

И тут, будто в ответ на мои мысли, вижу знакомую фигуру Воронцова, спешащего по делам.

— Коля? — окликаю.

Воронцов оборачивается, и на его лице расплывается улыбка.

— Иванников? Прохлаждаемся, да?

— Ну ты тоже работать не рвёшься. До меня слух дошёл, что ты увольняешься, — говорю прямо.

— А ты ещё и в сплетники подался?

— Увы и ах грешен люблю после сложной операции в ординаторской чаи погонять с персоналом. А они языками чесать горазды все последние новости расскажут, — усмехаюсь, и Коля улыбается в ответ

Воронцов кивает, поправляя галстук, как и положено педантам, вроде него.

— Да вот, решил в Москву поехать. Позвали на повышение — заведующий отделением в клинике Минздрава. Давно звали, а я всё отнекивался. А теперь думаю: почему бы и нет? Может, и до министерства дойду. К тебе потом с проверкой приеду, коллега.

Он усмехается, но я вижу в его глазах азарт.

— Мне уже бояться? — смеюсь я.

— Шучу, шучу. Ты нормальный врач, Иванников. Тебя проверять — себя не уважать. Но ты всё равно, Игорь, бойся на всякий случай.

— Не дождёшься.

Мы, посмеиваясь, пожимаем друг другу руки.

В этот момент подходит Катя.

— Здравствуйте, Николай, удачи вам! В Москве сейчас много возможностей.

— Спасибо, Екатерина, буду всеми возможностями пользоваться. — Он смотрит на нас, на Машу, которая уже переключилась на собирание мелких белых цветочков на клумбе. — Рад, что хоть у кого-то в личной жизни всё хорошо. Выглядите счастливыми.

— Так и есть, — говорю я.

Воронцов прощается, уходит быстрым шагом. Деловой, сосредоточенный, как всегда.

Коле не к кому спешить, а мне незачем.

Мои родные рядом со мной.

Мы остаёмся втроём. Катя обнимает меня, утыкается носом в плечо.

— Ну что ещё для счастья надо? — спрашиваю я.

Она молчит, потом поднимает голову, смотрит мне в глаза хитро.

— Разве что братика для Маши.

Я замираю.

— Прямо сейчас пойдём работать над вопросом?

— А зачем работать-то? — она улыбается загадочной улыбкой. — Я уже имя придумала. Ваня. Иван да Марья как тебе?

— Ваня?

— Иван Игоревич. Красиво звучит, правда? А что, мне нравится. Через девять месяцев будь готов познакомиться.

У меня отвисает челюсть. Я даже не знаю, что сказать. Удивила, так удивила. Огорошила, так огорошила.

— Ты серьёзно, Катя?

— Вполне, — кивает она, и в её глазах — лукавство. — Ну что, господин Иванников, у вас такое удивлённое лицо? С вашей-то любвеобильностью мы рискуем стать многодетной семьёй. И довольно быстро.

Она мягко целует меня в щёку и снова улыбается.

— Не помню, чтобы ты жаловалась, — говорю я, приходя в себя.

— Я и не жалуюсь, — она подмигивает. — Я хвастаюсь.

Маша подбегает с цветочками в кулаке, тычет ими мне под нос, когда я наклоняюсь.

— Папа, цветочек!

— Спасибо, дочка, — я беру её на руки, прижимаю к себе.

Мою драгоценность.

А скоро у нас и вторая появится.

Или второй.

Катя обнимает нас обоих, и мы стоим так посреди парка под солнцем, под взглядами прохожих, в нашем счастливом настоящем, которое мы проживаем так сладко и хорошо.

Даже если я забуду этот момент, то я навсегда сохраню в сердце ощущение тепла. И то, как хорошо мне было прямо здесь и сейчас.

Я смотрю на своих девочек и думаю: а ведь два года я был один. Работа, пустая квартира, чувство вины. А сейчас всё так изменилось. У меня дочь и любимая женщина снова мне доверяет. И маленький Ваня, который скоро появится.

— Поехали домой, — говорю я.

Мы идём к машине, и Катя берёт меня за руку.

Крепко, уверенно.

С доверием и любовью.

Жизнь удалась.

Нам хорошо, а будет ещё лучше.

Я это точно знаю.

Конец