Глава 2

Игорь

Развелись мы некрасиво. Это я развалил семью. Почти изменил ей, но и этого «почти» оказалось достаточно, чтобы Катя ушла.

Чуть-чуть не считается, — практически пропела она и упорхнула из моей жизни.

Слушать ничего не хотела. Собрала вещи за пару дней, через месяц нас развели, и она исчезла. Я пытался звонить — сбрасывала. Приходил к ней на работу — не принимала. А потом я уехал из столицы, решив вернуться в родной город, тем более, меня звали в первую городскую заведующем отделения.

Давно звали… и я согласился.

Быстро получил назначение и приступил к обязанностям.

Уехав от ошибки, которую чуть не совершил.

И всё. Два года. Я работал и пытался забыться.

А теперь вдруг Катя оказывается здесь и говорит, что я должен присмотреть за её дочкой.

Почти год…

Одиннадцать месяцев? Если посчитать... если подумать...

Нет. Не может быть. Катя бы сказала, обязательно сказала бы, если б забеременела и родила.

Она бы не стала скрывать ребёнка.

Или стала бы?

Катя честная до мозга костей. Именно поэтому и ушла — не смогла простить ложь.

Значит, у неё довольно быстро появился другой мужчина? Кто-то, с кем она сошлась после меня почти сразу? И сейчас этот кто-то не может или не хочет забирать ребёнка. А она вспомнила бывшего мужа? Удобно… Ничего не скажешь…

Глупая и неуместная злость поднимается из глубины груди. На кого я злюсь-то? На неё? На себя? На этого неизвестного мужика, который, видимо, слился в самый ответственный момент?

Я встаю, иду переодеваться. Надо снять с себя медицинскую робу, помыться, прежде чем ехать.

Душ я принимаю за пять минут. Голову даже высушить до конца не успеваю. Смываю с себя запахи и следы операционной. Прыгаю в свою одежду, беру куртку, ключи от машины и вылетаю в коридор.

— Лена! — кричу помощнице. — Я поехал. Если что — звони. По состоянию Гришиной телеграфируй.

— Куда вы? — Она высовывается из сестринской. — У вас же ещё обход через час!

— Блин! — ругаюсь в сердцах. — Тогда вернусь. Считай, что у тебя отпросился.

— У меня? — тычем она себе указательным пальцем в грудь. — А с какого момента я вас отпустила?

— Прямо сейчас, — подмигиваю, потом складываю ладони в молящем жесте. — Лен… Леночка, ну прикрой. Форс-мажор… Я в двойку.

— А что там?

— Ты не поверишь… — тяну я, выставляя перед собой пятерню, пячусь и скрываюсь на лестнице.

Никто не поверит…

Мне же придётся вернуться с ребёнком сюда?

Или… чёрт… куда я дену годовалую девочку? Что я вообще о детях знаю?

Чёрт! Чёрт! Чёрт!

Я вылетаю из отделения, бегу по лестнице. Лифт мне ждать некогда.

На улице моросит мелкий дождь. Сегодня как-то сыро, серо, противно. Я завожу машину, выезжаю со стоянки и давлю на газ. Двойка на другом конце города, а уже вечер и час пик начинается — успею ли?

Успею. Должен успеть.

И вернуться должен успеть.

Начну обход позднее.

Но что делать с девочкой Машей? Девчонкам в ординаторскую отдать?

Я прямо теряюсь…

Всю дорогу думаю о Кате. О том, каким идиотом я стал себя ощущать, когда мы развелись.

Потому что, как настоящий идиот глупо, по-дурацки всё разрушил ради эфемерной первой любви потерял свою настоящую.

Алина — была моей первой любовью, школа, институт, потом мы разбежались, она уехала. А через пять лет вернулась. И я повёлся. На одну ночь, на ностальгию, на дурацкое «а помнишь?».

Не помню. Ничего не помню из того вечера, кроме чувства, что я предатель.

Катя даже не кричала, когда нас застукала. Просто посмотрела и сказала: «Я ухожу».

И ушла.

А я остался один на один с собой, с работой, которая не согревает и не обнимает вечерами, с пустой квартирой и с ощущением, что внутри вырезали огромный кусок чего-то жизненно важного.

Теперь Катя в больнице и зовёт меня.

Паркуюсь у приёмного покоя двойки. Влетаю в двери, подхожу к регистратуре.

— Мне Воронцова, срочно. Скажите, Иванников приехал.

Девушка за стойкой кивает.

— Одну минуту, — набирает Воронцова, а я отхожу в сторону и стою лицом к окну, широко расставив ноги и сложив руки за спиной.

А внутри всё снова дрожит и вибрирует.

Мне предстоит увидеть незнакомую девочку… малышку.

А что если она моя?

Вскоре появляется Воронцов. Мы с Коляном одного возраста, одной комплекции и одной квалификации. Я знаю, что он талантливый хирург, только слишком амбициозный, ещё и карьерист. Правда, дальше нашей провинции вырваться не смог. А меня точно дурачком считает, что я вернулся после успешной карьеры в столице в нашу глушь.

— Игорь, наконец, ты приехал. Пойдём.

Он делает приглашающий жест следовать за ним.

И вот мы идём по запутанным коридорам двойки до отделения педиатрии. Взрослое и детская больницы соединены между собой тонким длинным переходом на уровне третьего этажа.

— Что с ней? — спрашиваю.

— С девочкой всё хорошо. Полностью здорова.

— Я про Катю.

— С Катей?

— Аппендицит. Осложнённый, с перитонитом. Уже повезли, режут. — Он косится на меня.

— Прям режут? — переспрашиваю.

— Увы, пришлось… всё сложно там, лапароскопией не обойтись.

— Насколько сложно? — спрашиваю, напрягаясь. — Только не ври.

— Так… спокойно… настолько, что придётся задержаться у нас подольше, но всё под контролем. Иванников, отключи хирурга.

— Извини, не могу, это выше меня.

Николай хмыкает, кивая.

— Как никто понимаю. Особенно, когда дело касается близких и родных.

— С которыми два года не общался, — бормочу себе под нос, но хорошо, что Воронцов этого не слышит.

Он вообще такой всегда был: соловей… слышит только себя до сих пор, а остальных по большой надобности. Не командный он игрок. Удивительно, что амбиции всё-таки могут привести в кресло заведующего отделением даже без должных мягких навыков.

— А девочка? — Он останавливается. — Игорь, это твой ребёнок?

Я молчу. Потому что не знаю ответа.

— Она просто сказала: «Позвоните Игорю, пусть присмотрит». Словно ты отец. Так ты отец?

Отец?

Я сглатываю. Горло перехватывает.

— Воронцов, давай ты не будешь лезть не в своё дело, — отвечаю с напрягом и грубо.

На лице Николая тут же возникает недовольное выражение.

— Я к тебе, Игорь со всей душой, а ты… Вообще могу девочку и не отдавать, ты никто ей по сути.

— Но мать просила отдать мне.

— Мать не в себе, я могу сам принять решение, — он выразительно смотрит на меня. — Но препятствовать не стану, ладно. По старой дружбе, Игорь. Только по старой дружбе.

Ничего не говорю, лишь киваю.

Мы заходим в ординаторскую. Там, на диване, сидит пожилая медсестра с ребёнком на руках. Это маленькая девочка в розовом комбинезоне с ромашками, с пустышкой во рту. Она хнычет, вертит головой, явно хочет есть или спать, или просто к маме.

Медсестра поднимает глаза.

— Приехали? Забирайте, батюшка. Намаялась она с нами, мамку хочет.

Я подхожу ближе. Девочка смотрит на меня. А с моим дыханием творится что-то ненормальное. Она так похожа… на мать…

У неё глаза серые, большие, с длинными ресницами.

Катины глаза.

И нос. И подбородок.

Маленькая копия Кати.

Сердце останавливается, потом разгоняется, колотится где-то в горле.

— Машенька? — зову тихо.

Она таращится на меня секунду, потом снова начинает хныкать, отворачивается, тянет ручки к медсестре.

— Берите, берите, — та суёт мне ребёнка. — Я пойду, мне работать надо. Итак всё утро в няньках.

Я беру девочку на руки. Она лёгкая, тёплая, пахнет молоком и чем-то сладким.

— Тш-ш-ш, — говорю я. — Тише, маленькая. Всё хорошо, не плачь, я рядом.

Чуть не говорю «папа рядом», но вовремя осекаюсь.

Малышка не успокаивается. Хнычет мне прямо в ухо, дрыгает ногами, выгибается.

— Она, наверное, есть хочет, — подсказывает Воронцов. — Или мокрая, подгузник там протёк. Проверь.

Я смотрю на него беспомощно.

— Коля, я не умею. Я вообще ничего не знаю о детях.

— Значит, придётся научиться. — Он хлопает меня по плечу. — Давай, отец. Забирай документы — вот, я собрал, её страховой полис, свидетельство о рождении. В углу сумка с вещами, — машет он в том направлении рукой, — там, наверное, и подгузник, и сменную одежду найдёшь. Ну, папашка, удачи тебе! Забирай мелкую и езжай. Через пару дней можно будет навестить Екатерину, если захочешь.

Я смотрю на хнычущего ребёнка на своих руках, совершенно не зная, что с ним делать.

— Поехали, Маша, — говорю я, наконец, потому что просто не знаю, что ещё ей сказать.