Глава 3

Игорь

Я выхожу из «двойки» с ребёнком на руках и чувствую себя человеком, которого только что выбросили из самолёта без парашюта. Маша больше не хнычет — она заливается плачем: открыто, громко, на всю парковку.

Прохожие оборачиваются, кто-то смотрит с недовольством, кто-то качает головой, что я тут со своим ребёнком нарушаю общественное спокойствие.

Женщины улыбаются, будто ждут, пройду я этот тест или нет, смогу ли успокоить дочь.

Мужчины сочувственно кивают, особенно те, кто уже проходил через родительство.

А я стою посреди этого хаоса и не понимаю, что делать.

— Тише, маленькая, — бормочу я, перехватывая её поудобнее. — Сейчас поедем домой. То есть… не совсем домой. На работу ещё заскочить надо, а потом домой.

Она не слушает. Вернее, не слышит. Она напугана. Я для неё чужой дядька, который вытащил её из рук медсестры. Где мама? Где запах мамы и звук родного голоса? Всё это исчезло, и вот её куда-то уносит незнакомый мужчина с колючей щетиной на щеках и подбородке и тёмными кругами под глазами.

Я открываю заднюю дверь машины, достаю сумку с вещами, которую собрал Воронцов. Кладу её на сиденье, потом аккуратно усаживаю Машу в автокресло, его мне тоже дали сердобольные работники из «двойки», но с возвратом.

Надо будет купить своё.

Я застёгиваю ремни, проверяю, не давит ли. Маша орёт, выгибается, но я справляюсь. Руки не дрожат. Хирургическая привычка — делать, что должно делаться, несмотря ни на что.

Завожу машину и выезжаю с парковки. Позади — «двойка», где сейчас оперируют Катю. Я запрещаю себе думать об этом. Не сейчас. Будь моя воля, я бы остался под дверьми и ждал… Но я такой роскоши позволить себе не могу.

Сначала надо увезти ребёнка в спокойное место, а там — будь что будет.

Дорога до первой городской занимает двадцать минут. Маша постепенно затихает — то ли укачало, то ли сил плакать больше нет. Я то и дело поглядываю в зеркало заднего вида. Она спит, свесив головку набок, пустышка болтается на ленточке. Такая маленькая, беззащитная. Моя… или не моя? Вопрос сверлит затылок, но я отгоняю его.

Схожие черты потом буду искать.

Ну и анализ на отцовство тоже позже.

Въезжаю на стоянку у своей больницы, паркуюсь на служебном месте. Беру сумку, автокресло с Машей и иду к входу. Стеклянные двери разъезжаются, и я сразу попадаю в зону внимания всего вестибюля.

— Ой, Игорь Владимирович! — регистратор Лена подскакивает со стула. — А это что за чудо?

— Это не чудо, это ребёнок, — отвечаю я, не сбавляя шага. — Вы мне лучше скажите, кто из наших сегодня на месте? Мне нужны няньки. Желательно с опытом материнства.

— Аня Розова в ординаторской, — говорит Лена, округлив глаза. — И Галина Сергеевна на обходе, но скоро вернётся.

— Спасибо.

Иду в ординаторскую. Дверь открываю плечом, потому что руки заняты. Внутри — гул голосов, запах кофе, белые халаты. Аня Розова пьёт чай, Гена анестезиолог листает журнал, ещё пара медсестёр обсуждают что-то у окна.

Все разом замолкают, когда я вхожу.

— Это что, — Гена поднимает бровь, — ты детей уже воровать начал?

— Не остри, — устало возражаю я. — Не до шуток мне. Ситуация невесёлая, если так-то…

Аня Розова встаёт, подходит ближе, заглядывает в автокресло.

— Девочка какая хорошенькая. Сколько ей?

— Одиннадцать месяцев, — отвечаю я, чувствуя себя полным идиотом.

Впервые в жизни закрадывается мысль: что подумают коллеги?

Не скажу, что у меня безупречная репутация, но мне бы не хотелось, чтобы Машу обсуждали по углам, не за себя волнуюсь, а за девочку… дочь?

— Где вещи? Смесь? Подгузники?

— В сумке, — киваю я на пакет. — Там всё есть. Я ничего не трогал.

Аня вздыхает, вынимает Машу из кресла. Девочка просыпается, хмурится, но не плачет. Смотрит на Аню настороженно, потом снова закрывает глаза. Бедный ребёнок явно вымотался.

— Игорь Владимирович, — Аня оборачивается ко мне, — вы хоть знаете, как за ней ухаживать?

— Нет, — признаюсь честно. — Я же хирург, а не педиатр. Да и опыт нулевой, понятия не имею, сколько раз в день нужно кормить одиннадцатимесячного ребёнка и как отличить голодный плач от плача, когда зубки болят или животик. Тут расписываюсь в своей некомпетанции.

В ординаторской повисает пауза, а потом все начинают говорить одновременно.

— Смесь разводится строго по инструкции, — Галина Сергеевна, старшая медсестра, уже вернулась с обхода и входит в роль. — Кипячёная вода, температура тридцать семь градусов, проверяете на запястье, как наведёте. Капельку вот сюда, и да, остывшей кормить не стоит. Лучше новую наведите.

— Подгузники меняете каждые три часа или чаще, если наполнились, — вставляет одна из медсестёр, она сама молодая мама, у неё, насколько знаю, двое детишек. — И после каждого кормления надо держать столбиком, чтобы срыгнула. Это очень важно.

— Спать укладывать на бочок или спинку, без подушки, — добавляет Аня. — И никаких одеял, только лёгкая пелёнка или небольшой плед, если холодно дома.

— Температура в комнате не выше двадцати двух градусов, — продолжает Галина Сергеевна. — Влажность воздуха — пятьдесят-шестьдесят процентов. Если сухо, дорогой мой, купите увлажнитель.

— Зубы? — спрашиваю я, уже сдаваясь под натиском информации. — Как успокоить?

— Прорезыватель в холодильник, гель для дёсен, детский нурофен от температуры, — чеканит Аня. — И к врачу, если поднимется выше тридцати восьми.

— Купать каждый день, но с шампунем раз в неделю, — добавляет вторая медсестра. — Вода тридцать семь градусов, проверять локтем. После купания — крем под подгузник и присыпка.

— Гулять, — Гена вдруг подаёт голос из угла. — С детьми надо гулять. На свежем воздухе они лучше спят. Я своего мелкого так укачивал — минут двадцать и готово. В коляске спал за милую душу.

— Ты чего влез? — фыркает Аня. — У тебя дети уже взрослые.

— Но я помню, — пожимает плечами Гена. — Игорь, слушай, главное — не паникуй. Дети живучие. Не убьёшь ты её ненароком и не поломаешь, если будешь головой думать.

Я смотрю на Машу, которая дремлет на руках у Ани, и чувствую, как внутри меня поднимается что-то огромное, тёплое, очень похожее на отчаяние, смешанное с нежностью.

— Ладно, — говорю я. — Я сейчас обход сделаю, быстренько, и поеду. А вы пока… присмотрите?

— Конечно, Игорь Владимирович, — кивает Аня. — Идите работайте. Мы тут разберёмся с этой сладкой конфеткой, — она воркует с Машей и та ей, о чудо, даже немного улыбается.