Глава 25

В доме пахнет выпечкой, на столе несколько подносов с пирожками и булками. Мама явно ждала нас, как самых желанных гостей, и готовилась к нашему приезду с ночи, хоть и пытается изображать равнодушие. Стоит нам переступить порог, как она, отложив разборки с Власом, спешит на кухню делать чай, гремит там посудой, суетится.

— Помочь? — выкрикиваю ей вслед с улыбкой.

— Сама справлюсь. Ты лучше проследи за своим семейством, чтобы все не разбежались по углам, как тараканы.

Мать у меня невыносимая, но я очень соскучилась. Уверена, она тоже. Мне неловко в родительском доме, но в то же время уютно, как в детстве. Душа успокаивается.

— Смотр-рите, — восхищенно тянет Любочка. — Рат зав-вел себе кота, — и хихикает заливисто, вприпрыжку подбегая к окну.

За невесомыми, воздушными занавесками на подоконнике развалился рыжий пушистый Васька, а под боком у него как ни в чем не бывало дрыхнет наш Рататуй. Оба сытые и довольные, так что природные инстинкты над ними не имеют власти. Они даже не реагируют, когда малышка протягивает к ним ладошки, чтобы погладить. Мирно спят под шум дождя за окном.

— Надо же, подружились.

Я чувствую, как на талию ложатся теплые мужские ладони. Влас обнимает меня сзади, утыкается носом мне в висок и с будоражащей хрипотцой выдыхает на ухо:

— Как и мы с тобой.

— Кто из нас крыса?

Я оборачиваюсь, едва не сталкиваясь с ним губами. Ехидничать больше не хочется. Я безнадежно теряюсь под его тягучим, обволакивающим взглядом. Не ожидала, что наши лица окажутся так близко, и это дезориентирует. Воронцов молча рассматривает меня с волнующим интересом, мягко улыбается и неожиданно выдает:

— Знаешь, Марго, а ты копия матери.

— Почему же вы все еще здесь, Влас Эдуардович? — произношу шепотом, потому что голос внезапно осип. В его объятиях я чувствую себя преступницей, которую с минуты на минуту могут поймать надзиратели. — Бегите, пока не поздно.

— Куда? — хмыкает, касаясь жарким дыханием моей щеки. — Разве я сказал, что это плохо?

Влас наклоняется к моим губам, почти целует. Почти…

— Можно как-то без ваших телячьих нежностей, — врывается в наш хрупкий кокон пренебрежительный окрик Фила и разрушает его до основания. — Папа, между прочим, ничего подобного себе не позволяет.

Я отшатываюсь от Власа, как будто мы и правда занимались чем-то предосудительным, обхватываю себя руками, настороженно покосившись на сына. Он видит во мне предательницу, бросившую его отца, а я никак не могу это переломить. Ситуация действует на меня как холодный душ, и вместо приятного томления я ощущаю стыд, вину и хочу стереть с себя тепло Воронцовских объятий. Каким бы замечательным мужчиной он ни был и как бы меня ни тянуло к нему, я всегда буду выбирать сына. Без сомнений.

Мне больно, когда мой мальчик волком на меня смотрит. Вот так гневно и разочарованно, как сейчас.

Для материнского сердца это невыносимо.

— Привет, Фил, ты с-самый л-лучший бр-рат, — отвлекает его Любочка. — Добр-рый, хор-роший.

Она подскакивает к нему и порывисто обнимает, а Фил на доли секунды тает, неловко похлопывая названую сестренку по макушке.

— Так, стоп, малявка, а ты чего подлизываешься? — опомнившись, отрывает ее от себя. — Признавайся, где накосячила?

— Теле-лефон сломала, — заикается кроха.

— Покажи.

Любочка копается в своем рюкзачке, достает со дна гаджет с потухшим экраном и, состроив скорбное выражение лица, послушно отдает его Филу.

— Только не ор-ри.

— Да он сдох просто.

— К-как? Сдо-о-ох? — подвывает она и шмыгает носиком.

— Ну, аккумулятор сел, — объясняет сын, но расстроенную малышку уже не остановить — слезы градинками катятся по ее раскрасневшимся щекам. — Да не реви ты! Идем со мной, попробуем зарядить.

По пути Фил хватает со стола два пирожка, один заботливо протягивает Любочке — и вместе они закрываются в комнате. Как только за ними захлопывается дверь, я слышу вкрадчивые шаги за спиной, тяжелый, шумный вздох, но прежде чем Влас снова обнимет меня, я резко разворачиваюсь, выдерживая дистанцию.

— Иди за детьми, а я к теще, — бесстрастно бросает он, окинув меня непроницаемым взглядом.

— Зачем? Я сама хотела с ней поговорить.

— Мне не нравится твоя версия событий. Она искаженная и неполная, — усмехается Влас со свойственным ему лукавством.

— Что ты задумал?

— Ничего. Мне кажется, у Софьи Павловны есть ко мне вопросы, и она уже приготовила приборы, чтобы ковырять мой мозг. Представляю, как она медленно растягивает удовольствие, чинно и благородно восседая за столом, точно Ганнибал Лектер в юбке.

— Прекрати, Влас, — хлопаю его по плечу, но он успевает поймать мою руку и прижать к груди. — Мама может показаться резкой и грубой, но на самом деле она очень волнуется и желает мне добра.

— Я знаю, поэтому мы с ней по одну сторону баррикад, — чеканит он серьезно. — И чем быстрее она это поймет, тем спокойнее будет нам всем.

— Как скажешь, — выдыхаю после паузы. — Ты прав.

— Осторожнее с такими фразами, Марго. Это запрещенный прием, к которому ни одного мужика жизнь не готовила, — выдает Влас со смешком и все-таки притягивает меня к себе. Обняв, целует в лоб и гипнотизирующе повторяет: — Все хорошо, Маргаритка. Все хо-ро-шо.

Добив меня фирменным обещанием: «Я все решу», — он шагает на кухню. Мысленно перекрестив фиктивного мужа и пожелав ему удачи, я направляюсь в комнату к детям. И, если честно, дико боюсь смотреть в глаза Филу.

Все хо-ро-шо… Но не все так просто.

— Вытри сопли, малявка, я же говорил, всего лишь разрядился, — по-мальчишечьи хамовато успокаивает Фил плачущую Любочку. — Все норм. Вот видишь, заполняется столбик, — тычет пальцем в экран.

Приоткрыв дверь, я наблюдаю за ними через щель и не рискую войти в комнату, чтобы не нарушить их милую, светлую идиллию. Я мечтала о дочери, чтобы сын не рос эгоистом, и сейчас с трепетом наблюдаю, как он по-новому раскрывается рядом с малышкой Власа.

— Ух ты! Фил, ты волш-шебник, — довольно визжит она, бросаясь ему на шею.

— Я только учусь, — кряхтит он, стесняясь. — Дурная, отстань, я сейчас упаду.

Вместе они слетают с дивана. Смеются звонко, искренне, по-детски открыто, заставляя и меня улыбнуться. Остаются лежать на полу, раскинув руки и ноги, как снежные ангелы, и уставившись в потолок.

— Тебя навсегда из детдома забрали? — тихо спрашивает Фил.

— Ага. Мы вм-месте будем жить. У папы, — тарахтит Любочка воодушевленно. — Кр-руто?

— Нет, не круто. Говно идея, — выплевывает он, рывком поднимается и садится по-турецки. Замечает меня в дверном проеме, хмурится и ощетинивается. — Где ваш «па-а-па»? — кривляется капризно.

— Влас у бабушки, — спокойно отвечаю, в то время как сердце рвется на части. — Они общаются на кухне.

— Надеюсь, она его забракует и пошлет куда подальше, — насупившись, бурчит сын.

Облокотившись о колени и свободно свесив кисти, он демонстративно отворачивается от меня.

Значит, бойкот… Ожидаемо.

Я отдаю Любочке свой телефон, чтобы отвлечь ее на время, а сама обхожу съежившегося сына и приседаю напротив.

— Фил, в любом случае мы с твоим папой не сойдемся. Он очень обидел меня.

— Чем? Он сказал, что тебя любит! До сих пор! И хочет жить вместе, как раньше, — повторяет лживые слова Давида.

— Я же тебе объясняла, что он игроман.

— И чо? Я тоже люблю играть в бродилки и стрелялки. Может, и меня выгонишь? Вон, Любку удочери — и живите счастливо. А я к папе перееду.

Каждая его фраза как пощечина.

— Я тебя не отпущу, слышишь? И никому не отдам.

— Сбегу опять! Плевать мне на твое разрешение!

Фил буквально кричит мне в лицо, привлекая внимание Любочки. Взглядом я показываю ей, что все в порядке, но она опасливо вжимается в диван.

— У отца были другие женщины, — признаюсь на одном дыхании. — Он предавал меня не раз.

— Пф, зачем ты врешь? — сын бьет словами наотмашь. Без жалости. — Это же у тебя мужик появился.

— Нет, Влас всего лишь хочет нам помочь, а я — ему. Мы с ним ради Любочки.

— Не держи меня за идиота, папа мне все объяснил. Он предупреждал, что так будет, а я не верил. Но теперь вижу, как ты на этого Воронцова смотришь, а он — на тебя. Обнимались в столовой вы тоже ради Любочки, м?

— Фил, прошу тебя…

Я беру его за плечи, но он вырывается из моих рук, подскакивает на ноги и громко чеканит:

— Я его не приму. И жить с ним не буду. Ясно? — взмахивает рукой на дверь. — Мам, выйди из комнаты, пожалуйста. Или я уйду.

Мой сын сейчас до ужаса похож… нет, не на отца. А на меня. Такой же бескомпромиссный и упрямый, когда уверен в своей правоте. Наша сила в твердом характере — в нем же и наша слабость. Мы делаем плохо самым близким и дорогим людям, порой не замечая этого.

В этом бою не будет победителей. Только жертвы. Поэтому я отступаю.

— Ладно.

Я встаю и плетусь на выход, как побитая собака. Закрываю за собой дверь, упираюсь в нее спиной и смахиваю слезы со щек.

Обстоятельства загнали меня в тупик — и я будто бьюсь головой в бетонную стену.

Голоса, доносящиеся из кухни, заставляют меня очнуться. Бесшумно крадусь на звук, чтобы не прервать разговор. Облокотившись о косяк, с легкой улыбкой смотрю, как мама подливает Власу чай.

Неужели он и ее очаровал? Дьявол во плоти.

— Что дальше? — спрашивает она, продолжая беседу.

— Хочешь насмешить бога, расскажи ему о своих планах. В моей ситуации сложно что-то предугадать. Одно могу обещать — Марго и детей я обеспечу, они не будут ни в чем нуждаться.

— Ты так и не сказал, что за диагноз? Неужто рак? Наши какую-то вакцину разрабатывают, прорыв века.

— Нет. Мне ставят раннюю деменцию.

На мгновение повисает гробовая тишина, в которой слышно, как из старого крана капает вода в раковину.

Впервые в жизни мама растеряна, а я в каком-то ступоре. Я давно знаю о диагнозе Воронцова, ведь у меня на руках все его справки и документы, но мы никогда не обсуждали это. Если не говоришь о проблеме вслух, ее будто и не существует. Забываешься, живешь дальше. Стоит озвучить — и все. Как будто меч над головой занесли.

— Хм, ты прости, женатик, что я так жестко про дом престарелых. Я не со зла.

Влас бархатно смеется, делает глоток чая и ведет себя так, будто речь о сезонной простуде.

— Да все нормально. Вы очаровательны в своей прямолинейности, Софья Павловна.

— С другой стороны, это логично, — бубнит мать, позвякивая ложкой о фарфоровую чашку из бабушкиного сервиза.

— В смысле?

— Не бывает идеальных мужчин. У вас в хромосомах брак, игрек пустой. А ты и с мозгами, и при деньгах, и красивее обезьяны, и от моей Риточки глаз не отводишь, и чужих детей любишь… Сказка, а не мужик. Таких не бы-ва-а-ет! — хлопает ладонью по столу. — Я все искала подвох. И вот он, не заставил себя долго ждать…

— Да уж, подвох. Что я могу сказать? Какой есть. Примете зятя?

— Ох, зятек… Лучше бы гулял, ей-богу, — с тоской выдает она, бросая ложку.

И снова по кухне разносится приятный мужской смех.

— Мне лень. Нет времени. Я брезгливый, а еще… — он вдруг садится вполоборота, будто почувствовал мое присутствие, и с теплой ухмылкой добавляет: — Я однолюб.