Глава 33

Маргарита

Желтая сухая листва шуршит под ногами. Я нервно нарезаю круги по детской площадке, не прекращая звонить свекрови. Фил скучающе развалился на качели со спортивной сумкой на коленях, лениво отталкивается одной ногой от земли и широко зевает, апатично наблюдая за мной.

— Твоя бабушка не отвечает, — недовольно фыркаю, включая автодозвон. — Сама же нас позвала, черт бы ее… — проглатываю ругательство, покосившись на сына.

Свекобра и так против меня его настроит, не следует ей помогать. Недальновидно. Впрочем, я никогда не умела лгать и лебезить, поэтому с порога заслужила статус отвратительной невестки. Перевоспитать меня не получилось — я успела сбежать из этой неадекватной семейки. Жаль, что ребенка оттуда вырвать с корнем не могу.

— Спит, наверное, — издав очередной раскатистый зевок, Фил сползает на край качели. — Я бы тоже прилег после тренировки.

— Ты не приболел? Может, поехали домой?

Я с тревогой оглядываюсь на него, тыльной стороной ладони касаюсь взмокшего лба, а он убирает мою руку.

— Да все норм, мам. Не выспался в чужом доме, — ворчит, нахохлившись, как цыпленок. — Я отцу пообещал, что выходные с ним проведу, а слово надо держать. Заодно вам с Власом мешать не буду.

— Дорогой мой, ты нам совсем не мешаешь, — приседаю напротив него, взяв его за руки. Растираю холодные пальцы, грею дыханием. — Я очень тебя люблю, слышишь?

— Ну, ма-а-ам, что за телячьи нежности, — смущается он и показательно кривляется, но при этом улыбается украдкой. — Я уже взрослый, а ты со мной, как с Любочкой.

— Для меня ты всегда будешь моим мальчиком, — обнимаю его, игнорируя подростковое сопротивление. — Самым-самым любимым, — расцеловываю обе щеки. Зажмуривается.

— Ма-а-ам! — он повышает тон, отчего детский голос ломается и звучит грубее.

Мой взрослый маленький мальчик.

Не отпускаю его. Снимаю с качели, прижимаю к себе крепче, щекочу через дутую ткань куртки.

Не выдержав, он начинает смеяться. Я вторю ему — и чувствую себя самой счастливой женщиной. Любимой, как сказал Влас этим утром. У меня есть все, о чем я когда-то мечтала: заботливый муж, которому я доверяю, прекрасный сын и лапочка-дочка.

Что мне еще нужно? Только избавиться от прошлого, которое преследует меня, как смерть с косой, и портит жизнь. Ложка дегтя в бочке меда — и она дает о себе знать в самый беззаботный момент, когда я наиболее уязвима.

— Чего трезвонишь, Маргарита? — по-хамски раздается на весь двор в унисон с противным рингтоном. — Слава богу, что я на сеансе беззвучный режим включила.

В спортивном костюме и с ковриком для йоги подмышкой к нам неторопливо плывет моя свекровь. Вечно недовольная, худая и бледная. С каждой встречей она высыхает все сильнее, будто сжирает сама себя. Скоро кожа да кости останутся, заключающие в себя скверный характер.

— Я смотрю, Галина Леонидовна, вы не торопитесь к любимому внуку? — стервозно парирую я, окинув ее долгим, критическим взглядом.

Мое замечание не вызывает у нее ни капли вины, а, наоборот, пробуждает азарт. Судя по злому блеску в бесцветных глазах, обрамленных морщинами, ее топливо — ненависть ко мне.

— Так это ты приехала раньше, хотя знала, что у меня режим. Не терпится от сына избавиться и к своему новому мужу сбежать?

Каждое слово как удар под дых. Последнее — отправляет в нокаут. От неожиданности я не успеваю сгруппироваться и выставить блок. Этот раунд мной проигран, потому что она попала в цель — я действительно хочу к своему супругу. Однако вместе с сыном.

— Влас пока не муж, — с сомнением тянет Фил. — Да, мам?

На его лице вспыхивает надежда, которая мгновенно угасает, когда я теряюсь с ответом, жалея, что не рассказала ему о браке раньше, а свекровь ехидно хихикает, как гиена. Сын понимает все без слов. Опускает голову, насупившись, но при бабушке не развивает ссору. Однако она не настолько тактична.

— Внучок, ты тоже теперь Воронцовым станешь, как твоя мать? — ядовито цедит старая змея.

— Я Чернов, — ворчит он, засунув руки в карманы. На меня не смотрит — обиделся.

— Давид где? — рявкаю хмуро. — По решению суда, я ребенка должна передать отцу. Вашего имени в предписании нет.

— Мам, чего ты начинаешь? — разочарованно канючит Фил, отдаляясь от меня во всех смыслах. — Папа занят, наверное, в офисе, позже приедет за мной. Как обычно. Все, пока, мам…

Махнув рукой, он отворачивается и сам бежит к парадной. Обреченно хлопает дверью, и этот грохот отдается болью в висках и груди. Победно хмыкнув, свекровь уходит следом.

Некоторое время я стою посередине опустевшего, усыпанного листьями двора и смотрю на закрытую дверь. Меня не покидает плохое предчувствие. Я терплю поражение в битве за собственного сына.

К Власу возвращаться сейчас не хочется, как будто таким образом я предаю ребенка. Покрутив телефон в руке, я иду пешком в соседний квартал, где жила раньше, пока мой многоквартирный дом не решили снести ради того, чтобы построить на его месте отель. Я давно хотела забрать из кладовки вещи Фила, которые мы забыли в суматохе, но все никак не могла улучить удобный момент. Самое время отвлечься, перебирая старье, и проветрить мысли, чтобы приехать домой адекватной женой и мамой, а не Мегерой.

Во дворе-колодце шумно и многолюдно, все соседи в сборе, общаются на повышенных тонах, ругаются и кого-то ждут. Я с трудом протискиваюсь сквозь толпу, слыша, как бабульки кроют благим матом инвестора, который имел неосторожность вложиться в это место. Понятия не имею, кто этот отчаянный самоубийца, но мне на секунду жаль его становится. Жильцы у нас боевые — клюшками забьют и закопают на детской площадке под грибком.

— Что здесь происходит? — спрашиваю консьержку, которая, кажется, возглавила пикет.

— Как удачно ты приехала, Маргарита, — пыхтит она, вцепившись в мой локоть мертвой хваткой. — Будем толстосума на вилы поднимать. Поможешь?

— Нет, пожалуй, без меня, — качаю головой, попятившись назад, но наступаю кому-то на ногу. — Я спешу.

— Ты законы знаешь, будешь вести переговоры. Язык подвешен, красивая, умная. С тобой любому мужику приятнее общаться, чем со старухами. Не беспокойся, мы тебе надежный тыл обеспечим, Погляди, какую армию собрали, нам только грамотного переговорщика не хватало, — не унимается деятельная бабуля. — Или хочешь оставить нас всех без жилья?

— Я такая же пострадавшая сторона, как и вы, и тоже лишилась квартиры с легкой руки этого московского козла. Но…

— А вот и он, Маргарита Андреевна, — перебивает она меня, указывая в сторону въезда. — Явился не запылился, жадный паскуда.

— Москоу, гоу хом! — скандируют в толпе.

— Инвестор Воронцов, — выплевывает консьержка, как проклятие. Закатывает рукава, опираясь на палочку. — Сейчас мы ему покажем Кузькину мать и питерское гостеприимство.

Гул нарастает, эхо взлетает вверх по «колодцу», распугав птиц в сером небе. Проследив, куда все с ненавистью смотрят и в чей адрес насылают проклятия, я застываю как вкопанная, потому что в московском «паскуде» узнаю своего законного мужа.

Пазл складывается в моей голове, как по щелчку. Именно этот проект Воронцов прятал от меня в ноутбуке, усыпляя мою бдительность, сюда он ездил с Любочкой к «вонючему дяде» и, наконец, с его легкой руки нас с сыном выселили из квартиры.

Он и есть московский инвестор. Вот мы и встретились. Я должна была догадаться раньше, но… не хотела. Предпочла жить в неведении, поэтому не скажу, что сейчас шокирована. Скорее, огорчена. Подсознательно я ждала, что муж сам признается. Придет с повинной, все объяснит и разложит по полочкам, как он умеет.

Не сложилось.

Влас незамедлительно замечает меня в гуще народа, но ни один мускул не дрогнет на его лице. Когда я вопросительно выгибаю бровь, он делает вид, что мы незнакомы.

«Засранец», — беззвучно. Одними губами.

Могу поспорить, он это считывает…

Задержавшись на мне буквально на доли секунды, Воронцов невозмутимо обводит взглядом возбужденную толпу, требующую крови и зрелищ. Оценив обстановку, резким, немного нервным, но эффектным движением он скидывает с себя пальто, передает какому-то борову рядом, а сам взбирается на скамейку.

Ленин на броневике. Ему только Крупской не хватает.

Однако я за ним по ссылкам мотаться не подписывалась.

— Потом заставим его протереть за собой, — ворчит консьержка.

— Хозяином себя возомнил, вот и пачкает наше имущество, — вторит ей кто-то.

— Хапуга! — летит вдогонку.

Сдавленно прошипев, я искоса посматриваю на соседей. Эти божьи одуванчики из меня вдову сегодня сделают.

— Верни наши квартиры! — дружно требует толпа, сплотившись против общего врага. — И п-шел вон, ворюга!

Мои щеки начинают предательски гореть от оскорблений. Черт возьми, я теперь Воронцова. И, как невольная соучастница преступления, все принимаю на свой счет.

— Мы ничего не добьемся, если будем так бездумно скандалить, — цежу сквозь зубы, обращаясь к стоящим рядом зачинщикам революции, а при этом не прекращаю испепелять убийственным взглядом рискового и упертого «хапугу» Воронцова.

Я сама его придушу. Дома. Собственными руками.

Он улавливает мой настрой, и его выдержка дает трещину. Это вижу только я, когда он дергает себя за ворот рубашки, ослабляя его. И тут же собирается.

— Я прошу минуточку вашего драгоценного внимания.

Разорвав наш мимолетный зрительный контакт, Влас чинно поднимает ладонь, призывая всех к тишине. Уровень шума, достигнув предела, постепенно снижает децибелы. То ли мое замечание так подействовало на пикетчиков, то ли фирменная Воронцовская харизма в очередной раз сыграла свою роль, то ли мы, сами того не желая, сработали в команде, однако во дворе становится заметно спокойнее. Стекла домов больше не дребезжат от криков.

— Уважаемые, проявите терпимость и выслушайте мое предложение, ведь даже смертникам перед казнью положено последнее слово, — произносит Влас раздражающе степенным, гипнотическим тоном, как современный Кашпировский столичного пошиба.

Он умеет убеждать одним голосом. Еще пара фраз — и некоторые представительницы старшего поколения станут воду от него заряжать. Стыдно признать, но я, кажется, буду в их числе. Потому что, несмотря ни на что, хочу слепо верить этому изворотливому гаду.

Повисает пауза, жильцы размышляют, а у нас с Власом очередная перестрелка взглядами.

Неожиданно меня выталкивают из толпы вперед. Я не успеваю сориентироваться, как оказываюсь напротив скамейки, которая превратилась в импровизированную трибуну. Судорожно сглотнув, я запрокидываю голову и смотрю Воронцову в глаза.

— От нас выступит представитель органов власти! Она и решит, что с вами делать, — важно заявляет консьержка, кидая меня на амбразуру. — Маргарита Андреевна, мы вам всецело доверяем.

— Вот как, — со скрипом произносит Влас, расстегивает верхнюю пуговицу, и она отлетает куда-то в сторону. — Что скажете, Маргарита Андреевна? Моя судьба в ваших руках.

Его фраза звучит двусмысленно, с приятной, будоражащей все рецепторы хрипотцой, ноздри раздуваются, как у зверя, загнанного в угол, но продолжающего бороться, упрямые, тонкие губы искривлены в напряженной ухмылке, на дне зрачков пляшут черти.

Не вижу, но чувствую, что внимание умолкнувшей толпы направлено на меня. Мороз проносится по спине, а я стою не шелохнувшись, с трудом выдерживая повелительную энергетику мужа.

— Специфика моей работы такова, что от меня зависят судьбы многих, так что я привыкла взвешивать каждое свое решение, прежде чем выносить приговор, — бросаю с легким укором и скрытой угрозой. Судя по напряженной позе, Влас правильно понимает мои намеки. — Меня учили давать людям шанс в самых безнадежных ситуациях, поэтому предлагаю выяснить, с чем к нам приехал товарищ Воронцов из Белокаменной, — повышаю голос, чтобы слышали все соседи. — Отправить его обратно мы всегда успеем.

— Какое совпадение. Меня учили использовать любую, даже самую бесперспективную возможность, — парирует он, а я цокаю языком, вспоминая его «антикризисный менеджмент». — Спасибо, Маргарита Андреевна. Я не сомневался в вашей доброте.

Влас немного расслабляется, мягко прищурившись, как кот на солнце, и смотрит на меня с уважением и благодарностью.

«Дома поговорим», — шевелю губами медленно, чтобы он распознал послание.

Улыбка застывает на его лице гипсовым слепком, пальцы подрагивают, тянутся к кадыку, вторая пуговица вырывается из петли и бьется об асфальт. Влас коротко, почти незаметно кивает и нехотя рвет нашу зрительную сцепку.

— Как вы знаете, ваш жилищный фонд признан аварийным, так что переселение неизбежно…

— На те копейки, что мы получим за свои квартиры, можно купить разве что сарай или гараж, — справедливо волнуется народ.

— Да, именно так, — неожиданно соглашается он. Нагло и смело.

Толпа взрывается от негодования, волна праведного гнева прокатывается по двору, закручивается вихрем, грозящим смести все на своем пути. Я начинаю жалеть о своем решении дать слово Воронцову, потому что он лишь глубже себя закапывает. Но стоит ему взмахнуть рукой, как буря снова затихает.

— Я лично изучил все материалы, разобрался в проблеме и ответственно заявляю, что никто вас не обманет. Верно, товарищ Палагин? — ехидно обращается к борову, который одной рукой держит его пальто, как живая вешалка, а второй — растирает покрасневшее, лоснящееся от пота лицо.

— Да… То есть нет… Правильно говорите, Влас Эдуардович. Продолжайте.

Палагин путается в показаниях, не понимая, к чему ведет Воронцов. Зато я, кажется, начинаю догадываться. Улыбаюсь украдкой, пока он не видит. Некоторых местных горе-бизнесменов давно пора поставить на место, и я буду рада, если это сделает мой муж.

— Портфель мой подайте, будьте добры, — по-хозяйски щелкает он пальцами, и боров исполняет приказ.

— К концу этого года будет сдан в эксплуатацию жилищный комплекс в Московском районе Петербурга, — деловито сообщает Влас, доставая какие-то документы.

Хмыкаю: как символично. Мне кажется, он специально выбрал этот район, причем не самый дешевый.

— Я связался с застройщиками, лично выехал на место, оценив условия, просчитал все нюансы и взял на себя смелость предложить вам равнозначные по площади и количеству комнат квартиры в свежевозведенном, комфортном доме. Мест там хватит всем, так что вы сможете переселиться вашим дружным, сплоченным коллективом.

— Где мы будем жить до конца года? На улице? — эхом проносится резонный вопрос. Неясно, кому именно он принадлежит. Наверное, всем и отчасти мне тоже. Глас народа.

— Здесь. — Влас лениво обводит рукой наш старый, обшарпанный двор. — Никто вас не тронет и не выгонит из ваших квартир до тех пор, пока застройщик не вручит вам ключи от новых. Мы сдвинем сроки сноса дома и начала строительства апарт-отеля.

— О-о-о, — одобрительно шелестит в толпе.

— Но, Влас Эдуардович, в Московском районе дорогие апартаменты… Мы уйдем в минус, — пыхтит Палагин, включая внутренний калькулятор, и в панике мечется вокруг скамейки.

— Возможно, — равнодушно роняет Воронцов. — Однако мы будем действовать по закону, а ваша главная задача теперь — сделать так, чтобы проект не обанкротился, иначе мы с вами будем общаться в другой плоскости и жестко. Я, знаете ли, если вкладываю деньги, то привык получать полную отдачу, но исключительно честным путем. И принципам своим не изменяю. Хотите иметь дело с надзорными органами? Могу обеспечить.

— Нет, — ворчит тот, стремительно потускнев.

— Маргарита Андреевна, — внезапно окликает меня Влас совершенно другим тоном, теплым и обволакивающим. — Передаю вам, как народному представителю, все документы. Ознакомьтесь, покажите жильцам и дайте ответ в ближайшее время.

Он бодро соскакивает с лавки, протягивает мне папку — и, когда я ее забираю, мы соприкасается пальцами. Пока соседи перешептываются, обсуждая предложение инвестора, я делаю шаг к нему и приближаюсь вплотную. Лицом к лицу.