Глава 22

— А теперь выкладывай, что это было, — потребовала я, едва мы уселись.

— Меня чуть не утянули на Ту Сторону, — с наигранной беззаботностью ответил Тери.

— Это как?..

— Господин и госпожа Вилар слишком крепко связаны. Ты видела, как он безошибочно определил, где она? Огромное желание Жан-Поля быть со своей Марго на уровне инстинктов. Он рвался к ней так, что начал забирать энергию из меня.

— И что, ожил бы?! — ахнула я.

— Частично и на время. После чего мой хладный трупик лёг бы рядышком с господином Виларом. Мёртвые не воскресают.

— Никогда?

— Никогда… Я прилягу?

— Ты уже лёг, — я погладила чёлку, словно нарочно попавшуюся мне под руку. — Скажи, а почему ты не взял денег с госпожи Вилар?

— Взял.

— Смешную сумму.

— Это говорит мне служащая Архива, — ухмыльнулся он. — Сколько ты получала в месяц? Валаров семьсот-восемьсот?

— Ты хватанул! Столько зарабатывают старшие специалисты с выслугой лет. Моя зарплата была пятьсот семьдесят валаров и ни валаром больше. Но есть один маленький нюанс: работники архива не рискуют жизнью, — напомнила я. — Нет, правда, Тери. С господина Лефрена ты стряс сорок тысяч, а тут — пять. Будь госпожа Вилар молода и красива, я заподозрила бы личный интерес, — шутливо докончила я.

— А у меня и есть личный интерес, — Тери вдруг сделался очень серьёзным. — Когда сталкиваешься с предательством близкого человека, хочется знать, что бывает иначе. Как супруги Вилар: сорок восемь лет душа в душу. И я говорю себе: посмотри! Они смогли, значит, это возможно! Чтобы рваться к ней с Той Стороны, чтобы в лысом и морщинистом старике видеть парня, что когда-то подарил ей ромашку.

— Это везение.

— Нет, это называется иначе. Только такие обжёгшиеся, как мы с тобой, боятся произнести это слово вслух.

Он очень тихо вздохнул и прикрыл глаза. Небо, которое хмурилось с полудня, наконец-таки прорвалось ливнем. Сразу резко потемнело, встречные автомобили проносились смазанными пятнами света. Я загляделась в окошко, а когда повернулась, Тери уже спал, использовав мои колени вместо подушки. До самого дома я сидела не шевелясь, боясь потревожить его сон. Жиль подъехал ко входу, остановился и через некоторое время с тревогой заглянул в салон.

— Жалко будить, — виновато сказала я.

— Это да, — голос шофёра потеплел. — Астер всегда так выкладывается, что поневоле начинаешь его уважать. Эх, если бы он был комплекции господина Шарена, я бы на руках донёс.

— Тери, — я осторожно потрясла его за плечо. — Просыпайся, приехали.

На его губах появилась нежная улыбка — такой я ещё у него не видела. Ресницы дрогнули, и он тихо выдохнул:

— Лео…

Существуют разные виды боли. Скандалы и смерть родителей можно было сравнить с хронической и ноющей, конец моего смешного университетского романа — с тупой и оглушающей. Сейчас я почувствовала острую пульсирующую резь. Желать разлюбить и разлюбить — разные вещи.

— Тери, подъём, — я порадовалась, что мой голос не дрожит. Хорошая привычка — скрывать свои чувства. Лучше только не иметь чувств вовсе, но Гюстав постарался на совесть.

— Уже? — Тери недовольно поморщился и сел. — Жиль, что ты мокнешь? Льёт как из ведра. Янира, пошли.

«Янира, пошли, Янира, собирайся, Янира, к ноге, — передразнила я мысленно. — Не Якорь, а послушная собачонка. Легко командовать, легко управлять». В холле я обогнала Тери и спросила:

— Я тебе пока не нужна?

— Что за странный вопрос? — удивился он. — Ты собираешься куда-то в такой ливень?

До этого я никуда не собиралась, но живо ухватилась за подсказанную мысль:

— Мне очень нужно повидать соседку. Забыла сказать ей одну важную вещь.

— Почему молчала? Заехали бы сейчас по пути.

— Гулять под дождём — одна из моих самых любимых привычек, — воодушевлённо соврала я.

Тери остановился, проводил взглядом Жиля и строго спросил:

— Янира, что случилось?

— Ничего.

— Почему твоей соседке нельзя просто позвонить? — он кивнул на телефон в холле.

— Потому что не все люди живут так шикарно, как могущественные некроманты. У Лили нет телефона.

— Что с тобой? — нахмурился Тери. — Почему ты снова огрызаешься?

— Извини. Так я могу отлучиться?

— Нет, — отрезал он. — Не под проливным дождём и не по надуманной причине.

«Леони бы не отпрашивалась», — с горечью подумала я. Пожала плечами и пошла к себе.

— Может, составишь мне компанию? — Тери кивнул в сторону библиотеки. — Хочу поворошить старые газеты на предмет загадочных смертей.

— Прости, я устала.

Он догнал меня уже на пороге и рывком развернул к себе:

— Что, чёрт побери, произошло?! Что, Янира?! Я тебя обидел? Когда, чем?

— Я просто устала, — повторила я и аккуратно высвободилась.

— Янира, я не понимаю, — понизил голос Тери. — Тебя так задел мой отказ? Хорошо, сейчас я попрошу Жиля, он отвезёт тебя к твоей соседке. Но я не могу позволить тебе промокнуть и заболеть!

— Потому что я должна быть бодрой и работоспособной двадцать четыре часа в день, семь дней в неделю и так далее. Я помню.

— Причём здесь это? — его скулы вспыхнули. — Я о тебе переживаю!

— Умоляю, не надо за меня переживать. И Жиля не надо просить. Он тоже устал, целый день за рулём. Нельзя так нельзя, я понимаю.

— Что ты понимаешь? — зло спросил Тери. — Что ты опять надумала? Святой Спаситель, я с тобой с ума сойду! Пожалуйста, хочешь мокнуть — мокни! Ты у меня не в плену, чёрт побери! Но возьми хотя бы денег на такси!

Он вытащил из кармана купюру в пятьдесят валаров. Первым моим желанием было съязвить, затем я передумала. Забрала деньги и торопливо сбежала вниз. Вот так честно: мне платят — я служу! И не надеюсь ни на что большее.

До моего дома можно было дойти неспешным шагом за четверть часа, быстрым — минут за десять. Я добежала за семь. Жакет промок насквозь, по спине текли ручьи, в туфлях хлюпала вода. Разумеется, ни к какой Лили я не пошла: не в состоянии была слышать её ахи и охи. Она непременно спросила бы, как мне работается у некроманта, и что бы я ей рассказала? О том, что моя пресловутая работа — служить заменой любимой девушки?

Ключ от квартиры я зачем-то все эти дни носила с собой, как чувствовала, что пригодится. Вошла, включила свет, огляделась. После роскоши дома на Королевской площади скудность обстановки ужаснула. В комнате родителей обои совсем выцвели, паркет стёрся, мебель стыдливо разбежалась по тёмным углам, круглый коврик у кровати покраснел от стыда за свой жалкий вид. Моя спальня показалась полупустой: кроме продавленной тахты, узкого шкафа и расшатанного столика, в ней ничего не было, но раньше это не так бросалось в глаза. Давно следовало бы сделать ремонт, но я только этой весной рассчиталась с отцовскими долгами.

Переодеваться мне было не во что: все свои вещи я забрала с собой, а одежду родителей давно отдала в благотворительный фонд. Мокрые туфли я сняла и по студенческой привычке насовала туда газет, жакет пристроила на спинку стула. Вода с него капала на пол, пришлось сходить за тряпкой. Сама я завернулась в старенький плед с кровати и позволила себе то, чего не делала уже четыре года: позорно разревелась.

Плачь, Янира. Здесь никто тебя не увидит, никто не узнает о твоей слабости. А если закрыть глаза, то можно представить себя маленькой. Сейчас заворочается на своём диванчике дедушка, подойдёт и погладит меня по голове шероховатой рукой. Диванчик стоял у окна, на подоконнике жили дедушкины очки в резном футляре. Он тянул смуглую руку, щёлкал крышкой, доставал свои «стёклышки» и важно цеплял их на нос. Затем шуршал газетой и бормотал себе под нос: «Новая районная больница… славно, славно». Или: «В кинотеатре впервые покажут цветной фильм. Чудеса, да и только!»

Дедушка умер, когда я училась в восьмом классе. Родители даже не прислали мне телеграммы. Я приехала на каникулы и ничего не нашла: ни диванчика, ни футляра с очками, ни красивой лампы из цветного стекла, ни старого сундука с вещами. Мама сказала, что всё пришлось продать, чтобы оплатить похороны. Не знаю, насколько это было правдой. Лампу, очень похожую на дедушкину, я увидела в антикварном магазине, за неё просили семь тысяч. Сожалела я не о вещах, а о том, что у меня не осталось ничего на память о единственном человеке, которому я была небезразлична.

Говорят, если ребёнка не любить, из него вырастет сильная личность. Но в моём случае получилась просто дурочка, которая наивно тянется к малейшему знаку внимания. Обжигается, выстраивает броню и снова наступает на те же грабли. Меня пробрал озноб. Батареи в доме не работали, было не холодно, но зябко и сыро. На кухне я включила газ и поставила чайник. В шкафчике нашлось немного заварки, Агнес такую выбросила бы без сожаления.

Кухня выглядела самой обжитой. Здесь была новая плита, которую мне пришлось купить в кредит, когда сломалась старая: с газом шутки плохи. Тут висели золотистые занавески, которые в самый хмурый день создавали ощущение солнечного света. И здесь стояло огромное бабушкино кресло, которое я притащила из комнаты родителей. Бабушка умерла ещё до моего рождения, но кресло чудом уцелело, не иначе из-за своего потрёпанного вида. Драную обивку я спрятала под покрывалом и забиралась внутрь, как в гнездо.

Горячий чай я пила маленькими глоточками, дождь уютно стучал по подоконнику. Не хотелось ни о чём думать, особенно о том, что в особняк на Королевской площади мне придётся вернуться в любом случае. Обещания следует выполнять, даже если ты поняла, что совершила ошибку. Богатство обстановки не прельщало: роскошь приятна, когда это твоя заслуга. Как у Тери… Я закусила губу.

В какой момент всё пошло не так? Когда красавец-некромант Астер Винсент Риден превратился для меня в живого человека, которого уважаешь, которым восхищаешься? И что мне теперь делать с этими чувствами? Уйти нельзя, остаться невозможно. Чёртов Гюстав с его коварными планами, надеюсь, сейчас он довольно потирает руки!

В дверь позвонили. Я скривилась: Лили шестым чувством догадалась, что я дома, и меня ждёт допрос с пристрастием. Звонок раздался вновь. Ничего не попишешь, упрямства моей соседке было не занимать. Скинув плед, я открыла, как была: босая, в мокрой блузке и с влажными растрёпанными волосами. Открыла — и пожалела.

На пороге стоял Гюстав.