ГЛАВА 6
На меня воззрились с осуждением и негодованием, как на отпетого совратителя и прелюбодея, застуканного в храме за веселенькой оргией с хористками.
— Как? — только и сумела выдавить из себя Сашка. — Как ты можешь не пойти на «Похитителей»? Еще и в ВИП-ложу… Да все мои подруги удавят за такую возможность…
— Может, удавятся? — уточнила я.
— Нет. Если удавятся, то тогда попадут на концерт только в виде бесплотного духа. Это, конечно, тоже клево — не нужно через толпу будет протискиваться, но все равно не айс. А вот если удав …
— Можешь не продолжать…
Конечно, несимпатичное уголовное наказание все же лучше милого надгробия. К тому же вину еще надо доказать. Но если я — наивная, верящая в жизнь после ипотеки душа — думала, что на этом вопрос о пригласительным закрыт, то я сильно ошибалась.
Спустя час я поняла, что Сашке прямая дорога в Щуку или ГИТИС. Так талантливо разыграть бедную сиротинушку, которую злая старшая сестрица лишает последней радости в жизни…
— Я же тебе перевела деньги на билет, — напомнила я.
— Если проблема только в этом, то я тебе их сейчас верну, — тут же заверила мелкая.
Мне стало интересно: как?
Зря я об этом спросила… Но зато поняла, если Сашка каким-то непостижимым образом провалит экзамен в театральный, то ей прямая дорога в коммерсанты: толкнуть билет за два часа до концерта втридорога в течение каких-то десяти минут — это не просто талант, это мастерство.
Пока я убиралась в прихожей, мелкая выставила свой простой билет на сайт, замазав штрих-код, провернула продажу через безопасную сделку и… О том, что ей все удалось, я узнала, когда мой заряжающийся телефон пиликнул, оповестив: ваш счет пополнен. Причем не на четыре, а на восемь тысяч.
— Вот! Теперь по твоей милости я осталась без билета, — безапелляционно заявила сестра. — Так что ты обязана отдать мне свой пригласительный.
Меня разделали под орех. С другой стороны — пусть малая повеселится. Это же ее кумиры. А Сашка, несмотря на свою шебутную, порою взрывную натуру — моя сестренка, которую я люблю.
Я протянула ей конверт. Думала, она выхватит его и умчится. Но нет, с криком «Я тебя обожаю!» на мне повисли не хуже обезьяны, штурмом взявшей верхушку банановой пальмы. Потом ещё и обслюнявили.
— Только условие: на банкетную часть даже не вздумай идти!
— Конечно! — заверили столь искренне, что пришлось сурово напомнить о времени окончания концерта, прибавить к нему час на дорогу и вынести вердикт:
— Чтобы в двадцать два тридцать была дома…
— Но…
— В одиннадцать начнется комендантский час, — я была непреклонна, памятуя, что подростки в зимнее время могут гулять до десяти вечера, а летом — чуть дольше, но все же не до полуночи. — Если тебя заберут в полицию…
— Поняла, поняла, — перебила Сашка и проворчала себе под нос так, чтобы я, уходящая в кухню, не слышала: — Судя по всему, когда раздавали пофигизм, моя сестра где-то в другом конце нашла клад с занудством…
— Я все слышу, — крикнула я, стоя у раковины, полной грязной посуды.
— Ой, я хотела сказать… с педантичностью! — тут же преувеличенно громко добавила Сашка. — А ещё с настойчивостью в достижении целей, с великолепной организованностью…
Слова звучали под аккомпанемент шуршащей ветровки: Сашка собиралась на свой концерт.
— Ты что, съела чье-то резюме? — съехидничала я.
— Нет, просто погуглила словарь положительных синонимов… — из-за косяка выглянула хитрющая физиономия сестренки. — Ну все, я пошла.
Она нахлобучила кепку, которую держала в руке. Та хоть отчасти прижала ее темные курчавые вихры. В последний момент Сашка все же как-то задумчиво, по — взрослому, посмотрела на меня и спросила:
— Ты точно не хочешь пойти сама?
— Нет, — я склонила голову на плечо и грустно улыбнулась: — И беги уже…
Вот только когда за сестрой закрылась дверь, я села на стул и тяжело вздохнула. На душе было муторно.
Пиликнул телефон: пришла смска. Короткая. Всего четыре слова:
«Я буду ждать тебя». Макс. Сообщение было без смайликов, что в наше время значит — настрой серьезней некуда.
Вот только зачем он это делает? Кажется, у нас все и так понятно: мы разошлись, как в море не то, что корабли — подводные лодки. Чтобы ни в перископ не увидать, ни эхолокатором не достать. А теперь это дурацкое приглашение.
Пусть ждет. А я хочу просто жить нормальной жизнью. Встретить нормального парня. Не изменника, не звезду. Нор-маль-но-го. Неужели это такое несбыточное желание?
Я посмотрела на часы. Попила чаю.
Еще раз посмотрела на часы. Почитала книгу.
Глянула на электронное табло. Опять попила чаю.
Снова посмотрела. Включила ноутбук.
Контакт, ютуб, пикабу… И часы в нижнем правом углу экрана.
Результаты чаевничания напомнили организму о себе.
Сходила. Пришла. Глянула на циферблат в массивной оправе. Старинный.
И поняла: время решило надо мной изощренно поиздеваться. Секунды тянулись густой клейкой смолой, неохотно складываясь в минуты. Натягивая нервы до предела.
Десять. Половина одиннадцатого. Я полезла в ленту новостей. Покопалась в фотках с сегодняшнего концерта, которые Сашка уже успела у себя выложить. Сейчас она была офлайн. Не выдержав, набрала ее номер.
«Абонент недоступен»
Что?!
Я сглотнула холодный ком в горле.
В голову полезли вредные мысли. Из тех, от которых прибавляется морщин и седины. Успокоила себя тем, что, возможно, сестра немного задержалась. Или все же решила рвануть на банкет…У-у-у…
Мрачные страшилки «а вдруг» старалась загнать подальше, просто методично набирала номер Сашки, и все чаще ловила себя на желании позвонить Максу и выяснить у него: куда делась малая?
В одиннадцать это желание переросло в намерение, и я уже готовилась нажать на зеленую трубку, как мой самсунг сам проявил инициативу.
Входящий был со стационарного телефона, с кодом города.
— Да, — выдохнула я в трубку.
— Вероника Владимировна Белоус? — чеканя каждое слово, осведомился сухой, какой-то казенный голос, от которого внутри враз все похолодело.
— Д-да, — согласилась я, предчувствуя недоброе.
— Александра Владимировна Белоус ваша родственница? — между тем продолжал он допытываться.
— Да, — опять согласилась я.
— Она в отделении. Приезжайте, забирайте…
Как во сне я записала адрес, положила трубку, а потом, судорожно вызвав такси, кинулась одеваться.
Джинсы, футболка, толстовка, кожаный рюкзак. До отделения я долетела, отсчитывая про себя минуты. Что? Что могло произойти?
Ругала себя, что вообще пустила ее на этот концерт, дала свой пригласительный…
Все оказалось не столь ужасно. Сашка, мечтательно улыбающаяся, с распухшей щекой обнаружилась на стуле. Рядом с ней — рыжий, долговязый, голенастый, состоящий, казалось, из одних углов, парень с фингалом под глазом и насупленным лицом.
Эти два гаврика сидели напротив полицейского, составлявшего протокол. А вот других действующих лиц я увидела не сразу. Они расположились рядом с входной дверью, которую я открыла.
Макс и еще один парень с ирокезом.
— Ника! — Сашка, ринувшаяся было ко мне навстречу, тут же под грозный окрик «сидеть!» плюхнулась на место.
Полицейский, уже немолодой, грузный, одутловатый, с выражением лица «как же вы мне все осточертели» продолжил строчить на листке.
Я бросила выразительный взгляд на Сашку, потом на Макса. Получила от блондина не менее выразительный в ответ.
Спустя полчаса я смогла, наконец, выяснить, в чем, собственно, причина всего этого безобразия. Желание придушить Макса, Сашку, Клюкву (а рыжий носил в виртуальной игре именно этот ягодный ник), а заодно и Дэна стало нестерпимым.
Малая, когда закончился концерт, в кои-то веки решила послушаться старшей сестры и не ходить на банкет. Но уйти без автографа своих кумиров не смогла. Потому решила воспользоваться приглашением, нацепила на себя организаторский бейдж с именем «Ника Белоус» и пошлепала брать автограф. Гениально!
Ирокезнутый, он же Дэн, он же ударник и недавно освобожденный из гипсового плена, довольно ухмылялся и расписывался на подсунутом листке. Сашка, увидевшая впервые барабанщика обожаемой группы столь близко, фанатично повизгивала и пускала слюни, наверняка мечтая, как бы отодрать на память от своего кумира хоть ма-а-а-аленький клочок. Все бы ничего, но тут охрана решила править бдительность — дескать, фанатки здесь находиться не должны — и попытались тихонько оторва… увести малую от ударника.
Увы, Сашка без боя сдаваться не пожелала. Тем более выпрошенный автограф так и остался в руке Дэна. В общем, оттаскиваемая от него сестренка в желании ещё раз прикоснуться к кумиру и заиметь закорюку на бумажке, проделала фирменный семейный прием «кусь», потом «брык», лягнула кого-то из охраны, вырвалась и кинула жестяной урной в секьюрити, но попала в стекло…
В неравной битве ей помогал ее клюквенный. Не сказать, что совсем уж безуспешно. Полиция, дежурившая у входа, прибыла моментально, и подростков скрутили. Их отправили бы в отделение безо всякого эскорта в виде двух рок-звезд, если бы не подошедший на крики Макс. Блондин, узрев бейдж с моим именем, вкрадчиво поинтересовался, а где собственно сама Ника… Выяснил, что перед ним — Белоус-младшая и решил прокатиться.
Дэн, заявив, что такое зрелище он просто не может пропустить, увязался следом.
На крыльцо отделения мы с сестрой и ее рыжим выкатились уже далеко за полночь. Следом вышел Дэн и с удовольствием затянулся сигаретой. Мне же оставалось лишь восхищаться таким уровнем пофигизма. Курить рядом с детьми на крыльце полиции под знаком «nо smоking»…
— Он сейчас придет, только разрулит все и замнет, чтобы никуда инфа не просочилась, — пояснил ирокезнутый, хотя я ни о чем не спрашивала. И уже Сашке с Клюквой (надо хоть как-нибудь выяснить нормальное имя парня): — Садитесь в машину, сейчас до дома подбросим.
Пиликнувшая сигнализация оповестила, что двери стоявшего недалеко от фонаря навороченного внедорожника разблокированы.
Не успела я ничего возразить, как Сашка с рыжим ринулись к машине, а затем и прочно обосновались в ней. Да уж, теперь их никакой силой оттуда не вытащить. Еще бы! Тачка кумиров. Да за такую поездку, могла спорить на что угодно, Сашка десять раз готова была побывать в участке.
Судя по всему, придется ехать не в такси. Хотя я бы предпочла последнее. Очень бы предпочла. Но с учетом того, что Макс заявил, что даже расходы за разбитое Сашкой стекло берет на себя, такой демарш с моей стороны был бы, мягко говоря, невежливым. Как итог — я на время проглотила свою злость и сочла за лучшее молчать.
Дэн же, выпустив кольцо дыма и наблюдая, как оно поднимается вверх, задумчиво произнес:
— А ты другая…
— Я такая, какая есть, — я поежилась. Ночь была не из теплых. Хотя вроде и лето.
— Он приехал с Бали изменившимся. То улыбался как придурок, то злился, а после того видеозвонка чуть руку мне по новой не сломал… — он потушил сигарету, замяв ее подошвой берца.
— Зачем мне это знать? — я покосилась на ирокезнутого.
— Чтобы решить, надо ли оно тебе. Это все. И нужен ли он.
— А если не нужен?
— Это хорошо, если так. У него будет еще одна рана. А чем больнее сердце саднит, тем более цепляющие душу песни рождаются. Сильные чувства в музыке не берутся из ниоткуда, — на меня посмотрели оценивающе. — Хотя нет, на хит всех времен ты не тянешь. Но сингл, который появится в итоге вашего расставания, может порвать чарты. А если повезет, то Макс и целый альбом может создать.
Я прищурилась:
— Знаешь, чего я сейчас больше всего хочу?
— Чего?
— Съездить тебе по роже. Так цинично говорить о своем друге…
— Зато теперь, кажется, я начинаю понимать, что Макс в тебе нашел, — усмехнулся ударник.
Дверь скрипнула, и на крыльцо вышел предмет нашего обсуждения. И Дэн тут же беззастенчиво сдал меня ему:
— Слушай, а она — горячая штучка. За тебя чуть мне по морде не врезала.
— Да? — изумилась я.
— Ты мне это только что сама сказала, — Дэн развел руки в стороны.
— Так, кажется, я тебе уже говорил по поводу Ники… — на лице Макса было совершенное спокойствие. Именно с подобным покерфейсом и совершаются самые грандиозные убийства.
— Понял. Заткнулся. Был не прав, — Дэн тут же поднял ладони вверх, дескать «сдаюсь», и добавил: — Кстати, малышня уже в машине, так что поехали.
Что же, пришлось садиться. К тому же я не высказала Максу всего, что хотелось бы. А за последние пару часов накопилось многое.
Макс напоследок бросил бдительный взгляд на кусты, словно искал в них то ли объектив, то ли прицел, и, сев на водительское место, вжал педаль в пол.
До дома по ночным улицам домчали вмиг. И вот тут возникла заминка: высказать все, что во мне клокотало, хотелось. Очень хотелось. Но не при малой же с ее другом устраивать выяснение отношений?
— Может, пригласишь на чай? — обернувшись ко мне, спросил Макс.
Я собрала всю свою волю в кулак и как можно более спокойно ответила:
— Нет, — полюбовалась на вмиг ставшее непроницаемым его лицо и добавила: — На чай не могу. Он весь выпит. Могу на борщ и остатки пампушек.
Дэн отчего-то заржал, как конь, а потом заявил, что борщ, это, конечно, интереснее ночного кофе, особенно когда в комплекте с супчиком идут двое мелких фанатов…
Как я удержалась, чтобы не огреть ирокезнутого — сама поражаюсь. Но барабанщику все же по его хаеру прилетело. От Макса.
— Что ты себе позволяешь? — делано возмутился недавно разгипсованный.
— Все, — невозмутимо отрезал Макс, а потом кинул Дэну ключи: — отгонишь машину.
Мы вчетвером вышли. Дэн остался в машине, а через несколько секунд заурчал мотор и джип тронулся. Я, осознав, что происходит, поняла: моя крыша, судя по всему, тронулась тоже. Ведь ещё сегодня утром я дала себе клятвенное заверение: никаких Игорей, никаких Максов!
День прошел, и если изменник как появился, так и исчез, то чокнутый музыкант, похоже, решил обосноваться надолго.
У двери в квартиру случилась заминка. Я нашла в рюкзачке, казалось бы все: вилку, лоскуток занавески, сверло от дрели и даже флакон с воздушными пузырями, но вот ключей… Ключей не было. Хотела пойти на второй круг моих археологических раскопок, когда Макс поступил проще: взялся за ручку.
Все оказалось намного прозаичнее: замок был не заперт, а искомые ключи гордо лежали на тумбочке в прихожей.
— Проверь, все ли на месте, — блондин был земным воплощением деловитости.
Мне не улыбалось звонить в полицию: третье свидание со стражами порядка за сутки — слегка дурной тон. Но если…
«Если» не случилось. На удивление, даже моя заначка в банке из-под кофе оказалась на месте, как и ноутбук, и пара золотых украшений.
Когда же мы, наконец, сели то ли поздно ужинать, то ли слишком рано завтракать, а точнее — перешли от супа к чаю, то выяснилось, что нет сахара. Совсем нет.
— Ну надо же было чему-то пропасть, раз дверь открыта, — резонно заметил Макс и первым ринулся атаковать ложкой вазочку с вареньем.
Часы показывали два ночи, когда Сашка с рыжим начали откровенно зевать. Пришлось сестренку выгнать в спальню, а Клюкву, оказавшегося Вовой — на диван в гостиной, выдав ему одеяло и подушку.
Мы остались с Максом на кухне одни. Я невесть от чего начала вертеть в руках кружку и нервничать под испытующим взглядом.
— Поговорим? — прозвучало как-то устало и обреченно. Было странно слышать такие интонации от вечно уверенного блондина.
— Давай, — я подняла на него взгляд.
Пауза, возникшая после моей короткой фразы начала затягиваться. Я ждала, Макс — внимательно смотрел на меня, словно видел впервые.
Когда он заговорил, я даже вздрогнула. Столь неожиданным были и голос, и смысл фразы:
— Ты не поменяла прическу. Значит, ещё не приняла кардинального решения, и у меня есть шанс.
— Да ты чертов психолог… — усмехнулась я, сжав кружку.
— Не угадала. Я лингвист. Правда, заочник. Но при нашем разговоре, думаю, геркулесовая каша была бы намного полезнее моего диплома.
— И чем же? — я удивленно подняла бровь. Мы определенно говорили не о том и не так, но именно это и помогло мне расслабить пальцы и отпустить дурацкую кружку.
— Ну, ты бы могла кинуть в меня тарелкой с кашей и выпустить пар. А я бы не чувствовал себя таким идиотом.
— А ты чувствуешь? — я вздернула подбородок, вновь внутренне ощетиниваясь.
— Кажется, да. И только сейчас понял, что идея с приглашением… — он оборвал сам себя и спросил, как выстрелил в упор: — Почему ты не пришла?
— Может быть, потому что нашла себя не на помойке? — вопросом на вопрос ответила я.
— Прости? — кажется, он действительно не понимал.
— Я не из тех, кто бежит на задних лапах по щелчку. Думаешь, прислал билеты, и я кинусь к тебе на шею? Может быть, ты и звезда, которая привыкла, что поклонницы прыгают к тебе в койку по первому кивку, но я лучше откажусь от столь высокой чести. Ты самоутвердился за мой счет, доказал сам себе, что способен подцепить кого-то без своего имени и славы. Ты дал мне ясно понять тем утром в номере, что я для тебя — пустое место, а всплыви информация о нас в прессе — будешь все отрицать. Ты…
— Ника, я все это помню не хуже тебя, — вспылил Макс. — Но сегодняшний концерт… Он был для тебя. Я перекроил график гастролей, чтобы только увидеться с тобой перед туром по Европе.
— Зачем? — удивилась я, а сердце ударило о ребра с новой силой и бешено застучало, разгоняя кровь по жилам.
— Может потому, что я не могу тебя забыть, — он обнял руками чашку с так и недопитым чаем. — Мне часто чудится твой запах, едва уловимый, с нотками лаванды, мне чудится твой смех, и ты сама… ты мне снишься. Да я пока летел с Бали в самолете, песню написал с чистого листа, потому что думал только о тебе.
— Поздравляю, значит, ты на верном пути. Расстанемся — и вовсе создашь хит, — я вспомнила слова Дэна.
Раздался треск. Я не сразу поняла откуда, но когда опустила взгляд на стол, то увидела лужу и осколки, оставшиеся от чашки, которую Макс слишком сильно сжал.
Заварка начала разбавляться кровью. Острые грани растрескавшегося фарфора рассекли руку. А Макс, даже не заметив случившегося, с какой-то холодной яростью произнес:
— Я убью этого гребаного придурка.
— Конечно — согласилась я, — только убивать лучше здоровыми, а не пораненными руками.
Блондин удивленно посмотрел на свои пальцы, потом на стол…
— Пошли в ванную, киллер, обработаю порезы…
Оных, к слову оказалось всего два и оба на правой руке. Неглубокие, но через всю ладонь.
— Слегка не рассчитал, — тоном «я сожалею, но не слишком» покаялся Макс и шагнул ко мне.
В маленькой тесной ванной — самой приличной «комнате» моей двушки, потому что только в ней пока был сделан ремонт — вдруг оказалось слишком много одного наглого блондина.
Перламутровый кафель стен, стеклянное панно с видом на венецианский канал — все это отражало мощь нависшего надо мной Макса, заставляя меня прижиматься спиной к ванной.
— Ника, — рука в свежем бинте коснулась моей скулы. Чуткие длинные пальцы очертили контур лица, спустились ниже к шее, где бешено билась жилка. — Кажется, я идиот. Идиот, влюбившийся в тебя. Я только сейчас это осознал, — и он наклонился с весьма однозначным намерением.
— Ты не можешь в меня влюбиться, — пискнула я, испугавшись даже не его. Себя. Своей реакции на этого психа.
Да, он меня бесил, выводил из себя, у меня был тысяча и один повод на него обижаться, но все же… Мне хотелось его касаться, чувствовать его руки на своем лице, теле, слышать голос. И это пугало. Потому что я не могла сказать себе «стоп». Здесь и сейчас — не могла. И еще — отчаянно не хотела.
— Почему? — обескураженно спросил Макс.
— Потому что я — такая. Простая, обычная, несовершенная…
— Своенравная, строптивая, внезапная, — в тон мне продолжил блондин вместо того, чтобы начать разуверять. И, чувствуя, что сейчас ему прилетит, поспешно добавил: — Но именно поэтому я не смог выкинуть тебя из головы. Хотя, если честно, не особо и пытался. Ну так, первые двенадцать часов, что летел в самолете. А потом решил, что страдать — это, конечно, по-богемному, и вообще модно, да и полезно для творческого развития, но я, пожалуй, воздержусь.
— Ты неисправим, — я покачала головой.
— И тебе придется к этому привыкнуть, моя сладкая булочка.
— Что? — возмутилась похудевшая я.
— Это ты по поводу «привыкнуть»? — невинно уточнил Макс.
— И по нему тоже! — смотреть, запрокинув голову, было неудобно, но иначе взгляд упирался в подбородок. А беседовать, глядя на начавшую показываться ночную щетину, было ещё неудобнее. — А что до «булочки»… Я, между прочим, похудела!
— Знаешь, даже если ты обратно поправишься, буду только рад, — с этими словами чьи-то наглые лапы легли мне на талию, а потом спустились чуть ниже. — Я за свою жизнь видел столько стройных, накачанных, откровенно худых, что успел убедиться: не в килограммах счастье, а в их содержимом.
— Ты сейчас мне в чувствах признаешься или откровенно хвастаешься своим донжуанским списком? — я держалась из последних сил, стараясь не поддаться этому хитрецу.
— Одно не исключает другое. Вдруг ты хотя бы им впечатлишься и сменишь гнев на милость, раз уж мой образ звезды тут бессилен.
— Знаешь, не впечатлил, — разочаровала я блондина.
Он на секунду погрустнел, а потом спросил:
— А какая твоя мечта?
Я, то ли поймавшая настроение Чарльза Буковски, то ли просто какую-то забористую дурь, которую, не иначе, разлил в воздухе Макс, ляпнула:
— Узнать, каково это, целоваться под дождем.
Но то ли блондин не читал «Хлеб с ветчиной», то ли привык добиваться своего любой ценой, но…
Макс оценивающе посмотрел на ванную… А потом и вовсе шагнул в нее, как есть, в джинсах и футболке, и врубил душ.
Меня тут же обдало брызгами, а вот этот псих промок в один миг.
Упругие струи дробили монотонный звук на тысячи мелких ударов, шумели, будоражили. Казалось, капли ударяли не об акрил ванной, а о мои натянутые нервы.
Макс протянул руку:
— Это не совсем дождь, но я сторонник того, чтобы мечты сбывались. И желательно сейчас, а не в следующей жизни.
И я поняла: если я сейчас соглашусь, в моей жизни что-то изменится навсегда. Не на одну ночь, как на курорте, далеко не на одну. Словно чувствуя мои колебания, Макс, глядя мне прямо в глаза, произнес:
— Рядом со мной не будет просто, но я не предам. Обещаю.
Я шагнула. Шагнула, чтобы узнать: под струящимися потоками воды поцелуи и вправду имеют особую силу.
Остаток ночи мы просидели на кухне, кутаясь в плед. Я рассказывала Максу о себе, а он — о себе.
Мне открылся секрет успеха его песен. А ещё я отчасти поняла, почему он слегка псих. Я бы на его месте чудила еще больше.
Макс, сколько себя помнил — выступал. В старших классах школы он и вправду с ребятами в гараже играл на гитаре. «Ни шагу назад» — так называлась их группа, которая действительно выступала по выходным в одном из баров города. Но после школьного выпускного их бой-бэнд распался. Кто-то поступил университет в другой город, кого-то затянула первая серьезная любовь.
Макс остался, имея на руках неплохие результаты ЕГЭ. А еще — амбиции, и желание доказать всему миру, что он чего-то стоит. В общем, классический набор юноши со взором горящим.
Вот только довеском к таланту певца шла госпожа Неудача. В свое время из-за отца-военного семья юного музыканта постоянно переезжала, потому блондин дважды отцчился в шестом классе, и школу он закончил не в семнадцать лет, как его одноклассники. Так получилось, что к восемнадцати годам вместе со школьным дипломом он получил повестку. Убегать от призыва? Да его отец, не одобрявший бряцанья на гитаре, сам привел сына в военкомат со словами «наконец-то станешь мужиком, а не патлатым придурком». Видимо, в родителе теплилась надежда, что чадо пойдет по его стопам.
Но не вышло. Год службы прошел, и Макс решил после дембеля не возвращаться в родной городок, а покорить столицу рока. Правда, путь на звездную вершину оказался не из легких. Были и вагоны, разгружаемые по ночам, и дважды заваленные экзамены в вуз, и драки в подворотнях, и игра на гитаре в метро со шляпой у ног. Там-то, в подземке, его и заметил Дэн, предложив «побренчать» в группе, из которой на днях с пафосом ушел соло-гитарист.
Так Макс оказался «похитителем». Сначала музыканты выступали в третьесортных клубах и барах, перебивались случайными гонорарами. Денег почти не было, зато с блондином случилась любовь. Как ему казалось тогда — единственная, на всю жизнь. И главное, что взаимная.
Но как выяснилось чуть позже — недолгая. «Похитителей» на одном из прослушиваний увидел Стас Ленских — продюсер с немалым чутьем на таланты, как раз искавший новый проект — и предложил подписать контракт.
Постепенно «Похитители» стали набирать обороты. Ленских даже договорился, чтобы они выступили на разогреве приехавшей в Россию легенды рока, мировой звезды.
«Это наш шанс», — подумали музыканты. «Это мой шанс», — видимо, подумала и девушка Макса. В итоге за каких-то пару минут до выхода на сцену фронтмен застал свою белокурую любовь на коленях в гримерке, а перед ней стояла та самая мировая рок-звезда со спущенными штанами.
Ртом девушка работала хорошо, вдохновенно. В первый момент от того, чтобы не сорвать концерт, разукрасив известную всему миру физиономию, Макса удержал Дэн, который был рядом. Ударник мертвой хваткой вцепился в друга, не давая ему наломать дров. А потом… фронтмен все же нашел в себе силы развернуться и уйти. Было не время и не место для разборок.
На стадионе бесновалась многотысячная толпа, и это был шанс, который выпадает только раз. Шанс для всех «Похитителей ночи». Начисти Макс звездное забрало сейчас — и на группе можно было бы поставить крест.
Фронтмен сдержался. Вышел на сцену. И выступил. Причем не просто выступил, а раскачал толпу, заставил ее неистовствовать. Именно после этого выступления «Похитителей» заметили, и они стали набирать бешеную популярность.
Раненое сердце пело ярко. Боль от разочарования подарила вдохновение песням. А сам Макс впервые понял: слава действительно ослепляет. И спустя время, глядя на фанаток, готовых на все для своего кумира, для него, он в этом только еще больше убеждался.
А на Бали… Ему стало любопытно, стоит ли он чего-то без своего звездного ослепляющего сияния?
— Но почему именно я? — спросила я с какой-то обреченностью, потому что понимала: в этом блондинистом психе я, кажется, увязала все глубже и глубже. Ну почему ему было не пройти мимо?
— Ну… если честно, я не смог устоять перед твоими джинсовыми шортами. Когда ты полезла под кровать за моим ежедневником, — этот гад лучезарно улыбнулся.
Отшутился. У-у-у.
— Хотя нет, ты покорила меня раньше, когда отодрала карман от моих джинсов. Это произвело на меня ослепительное впечатление.
— Знала бы, что ослепительное, черные очки бы предложила, — беззлобно буркнула я.
— Почему-то в этом не сомневаюсь.
Мы сидели на маленьком кухонном диванчике, обнявшись и закутавшись в клетчатый шерстяной плед. На стуле сушились два мокрых полотенца, а в окно робко стучался рассвет.
— Я сегодня улетаю в Европу. На четыре месяца. Ты будешь меня ждать? — сильные руки крепко и как-то удивительно бережно обняли меня.
— А у меня есть варианты?
— Нет.
Макс ушел в шесть утра. Хотя как ушел: я его выпихнула, поскольку он сознался, что самолет у него в полдень. А с учетом того, что он сутки не спал, отыграл концерт, побывал в полиции и всю ночь болтал со мной о ерунде…
Когда Макс, стоя в дверях и щурясь, заявил, что «еще хотя бы часик…», я строго сообщила, что мне нужен вообще-то живой и желательно здоровый парень, а не зомби — скелетина. На что блондин возмутился, дескать, он вовсе не реинкарнация кощея, а вполне себе подтянутый и накачанный… Я вспомнила ночь на Бали и была вынуждена признать: не врет. У него действительно отличное тело.
Но внешне осталась суровой и непреклонной. Почти. Но в последнем поцелуе, который таки урвал Макс, я все же растаяла, сама впившись ногтями в предплечья. И если бы не Сашка с Клюквой — наше прощание бы закончилось чем-то бурным и одеждосрывательным.
Макс сдавленно выдохнул, оторвавшись от меня, улыбнулся шальной от счастья мальчишеской улыбкой и невесомо дотронулся губами шеи, прикоснулся к впадинке между ключиц, которая выглядывала в вырезе халата, заставив меня вздрогнуть от волны желания, прокатившейся от макушки до стоп.
Я непроизвольно выгнулась, охнув. Макс поймал этот вздох, накрыв мой рот новым поцелуем. Уже не нежным. Нет. Этот был сродни укусу, полный страсти и дикого огня, что бежал сейчас по венам. Страшно. Сладко. Еще.
Его рука скользнула под махровую ткань, коснулась груди, спустилась ниже, обрисовывая силуэт, чуть царапнула кожу и замерла на ягодице. А потом я узнала, насколько тесно тебя может прижать к мужчине. Буквально вдавить в него.
Желание Макса, моего Макса, было четким и однозначным. И я была с ним полностью согласна. Хотелось продолжения, чтобы он не останавливался. Но…
Судорога обещания удовольствия скручивала все внутри в тугой узел. До крика. До изнеможения. А ведь это всего лишь поцелуй. Или не только?
Макс чуть отстранился. В его глазах плясали голод и желание. Желание порочное, обещающее, манящее. Бесстыдное и сладкое.
— Если мы сейчас не остановимся, то я забуду обо всем. Уже забыл.
— И я…. - сглотнула, пытаясь взять себя в руки. Тщетно. Только и смогла выдохнуть: — Я буду тебя ждать.
Когда дверь за Максом закрылась, я еще долго стояла в коридоре, прислонившись к косяку, осознавая: меня ждут кардинальные перемены. А потом как-то незаметно ко мне подкралась усталость, накинула на плечи шаль-паутину из дремы.
Я зевнула. Перемены переменами, но хорошо бы для начала хотя бы выспаться. Сказано — сделано. Я потопала в спальню, потеснив Сашку, развалившуюся на моей кровати.
Когда я проснулась, то поняла: врут те, кто утверждает, что хороший день начинается в обед. Он не начинается вовсе! На часах было три, в голове — пусто, в животе — голодно, в квартире, судя по звукам, бессестерно и безклюквенно.
Я потянулась к телефону, но прикинув, что Макс сейчас наверняка занят, плюнула. Поваляться тоже иногда надо. Особенно — в свой законный отпуск, которого еще целая неделя. А потом невольно поймала себя на мысли: вот так с раннего утра хотела погрязнуть в разврате и прелюбодеянии, а в итоге? Проснулась, запуталась в одеялке и сижу дома.
Сидела, а точнее, изображала тутового шелкопряда в коконе я вдохновенно и с полной самоотдачей. Но есть хотелось все сильнее. Пришлось выбираться и идти на промысел: добывать зверя по имени Кофе.
Набрала Сашку и узнала, что она тусит с подругами, и до вечера ее можно не ждать. Попыталась позвонить Максу, но он был вне зоны доступа. А потом… Потом мне захотелось быть красивой. Не для кого-то, а для себя. Примерить легкое летнее платье и счастливую улыбку, кружась, пойти по улицам города, купаясь в солнечном свете и надеждах.
Кошелек мне мог позволить лишь один наряд. Но ведь в покупках главное — это не результат, а процесс…
Посему я решила себя порадовать и до вечера гуляла по магазинам. Настроение, и так превосходное, поднялось еще выше оттого, что я наконец-то смогла позволить себе недосягаемый ранее сорок шестой.
Веселая и довольная, я вернулась домой и… Не смогла спокойно пройти по двору. На меня были нацелены десятки фотокамер, хищно щелкавших затворами.
Крики «вот она!», «та самая!», «новая подружка Макса Лонга!» раздавались со всех сторон. В лицо копьями полетели микрофоны, вспышки камер ослепили. Я почувствовала себя загнанной жертвой, которую поймали в силки, вот-вот убьют и начнут свежевать.
— Как вы познакомились?
— Вы охотились за фронтменом «Похитителей ночи», или это была случайная встреча?
— Ты фанатка «Похитителей»?
— Ты беременны?
— Какой частью тела вы больше всего гордитесь?
— Прокомментируете ваши отношения с солистом группы «Похитители ночи»…
Вопросы сыпались градом, и каждый вбивался в сознание, как гвоздь — в крышку гроба.
За несколько секунд я пережила тревогу, страх, ужас, а затем и настоящую панику. Захотелось спрятаться, убежать, бросив все и зажимая голову руками. Крики. Вспышки, щелчки затворов, микрофоны, руки, которые тянутся к тебе, чтобы не просто задержать, а разорвать на куски.
Я не знала, что делать, как пробиться в подъезд, до которого оставалась всего пара метров…
Попыталась работать локтями, оттолкнув нескольких журналистов, но на их место пришли новые, еще более напористые, наглые, со своими откровенно шокирующими вопросами…
Положение спасла моя соседка, Клавдия Кузьминична. Услышав гвалт, она тут же вышла на балкон и крикнула, чтобы не шумели. Но журналисты не обратили на нее никакого внимания. Зря.
Бабуля же была дама в крайней степени порядочная. В смысле, любила порядок. А эти ироды желтопрессные, как она заявила потом, топтали газон и ее любимую клумбу. Клумбу ей было особенно жалко, а вот журналистов — нет.
Старушка выставила старый шланг в окно и от души окатила орущую толпу толстой струей воды, не особо заботясь о ее температуре. Правда, при этом кричала не «разойдись», а «дайте газон полить!» И ведь не придерешься: травку она действительно полила. И тех, кто на ней топтался — тоже.
Я же, пользуясь заминкой, сиганула в дверь подъезда, которую, как оказалось, открыла для меня Сашка.
Когда я поднялась на свой этаж, на лестничной клетке встретила старушку-соседку. Она окинула меня, мокрую с ног до головы, взглядом и, лихо подмигнув малой, выдала:
— Вот, а ты говорила, что не отобьем!
— Спасибо, — заторможенно ответила я.
— Спасибо в авоське не звенит, — расплылась в улыбке Кузьминична и добавила: — Неча здесь морозиться, идите в квартиру.
Совет был дельный. Грех таким не воспользоваться. А я хоть в святые и не стремилась, но все же…
Когда мы оказались в прихожей, Сашка кинулась меня обнимать, хотя я была мокрой насквозь. Мелкая всхлипнула, а затем и вовсе заревела. Сквозь слезы, икания и сопли удалось разобрать главное: случилось что-то страшное, а я, уйдя, умудрилась забыть телефон дома.
Сашка пыталась до меня дозвониться, но в итоге единственное, до чего додумалась — попросить помощи у соседки, чей балкон выходит во двор.
А вот что именно страшное произошло, я узнала не от сестры, а из таблоидов. Кто-то растрепал журналистам о том, что я встречаюсь с солистом группы «Похитители ночи», а так же выболтал подробности нашего ночного разговора. О первой любви Макса, о его родителях… Те темы, которые раньше для журналистов были табу, теперь стали достоянием общественности.
— Как? — севшим голосом задала я вопрос, хотя ответ уже знала: у нашего ночного разговора были уши. Только чьи?
— Клюква, — зло выплюнула Сашка, сверкая яростным взглядом. — Этот придурок, оказывается, вчера возревновал меня к Максику, потому что я на него пялилась весь вечер и как будто только о нем и говорила… Вот он и решил насолить.
— Своему кумиру? — я не поняла подростковой логики.
— Кумиру… — скривилась Сашка. — Как бы не так. Оказывается, этот придурок только из-за меня «Похитителей» и слушал, и только потому что я пошла на концерт, увязался за мной…
Но мне сейчас было не до ревности малолетнего Отелло.
Я набрала номер Макса. Вдох. Выдох. Сосредоточилась на том, чтобы унять дрожь. Сначала — в голосе. Потом, если удастся, в руках. Но это уже не столь важно.
В крови ещё гуляли отголоски страха, накатившего при встрече с пираньями пера. Но было и другое: как это воспримет Макс, когда узнает? Или уже узнал? Ведь он наверняка, как и я, считал, что ночной разговор на кухне не уйдет дальше порога квартиры…
— Да, — раздался за тысячи километров голос, сухой и безжизненный.
— Макс? — спросила я самое идиотское, что могла.
— Нет, это Стас Ленских, продюсер, — опять ответ без эмоций и пауз.
— А где Макс? — ровно выговорила я, чувствуя себя клинической идиоткой.
— Он сейчас занят и не может подойти. Что ему передать?
Внутри что-то оборвалось. Вот так. Еще утром он стоял на пороге моей хрущевки, а сейчас…
— Что звонила Ника, — выдавила я, уже точно зная: не передаст.
Последующие слова продюсера лишь подтвердили мою догадку.
— Та самая Вероника Белоус, которую журналисты прочат в девушки моему музыканту? — сейчас в голосе Ленских сквозила тонкая насмешка: мол, фанатка, знай свое место.
— Нет, просто Ника, — тихо сказала я и повесила трубку.
— Ну что? — Сашка взглядом печального и безгранично преданного шарпея всматривалась в мои глаза.
— Он не позвонит.
— Но… как… вы же…
Я ничего не сказала. Просто механически встала, повторяя про себя: «Не смей плакать, Ника, не смей!» В моей голове была пустота, и единственное, что я знала: если сейчас сяду, начну себя жалеть, то скачусь в безобразную истерику.
И потому… пошла в спальню делать приседания. Сашка, увидев это, испугалась не на шутку. Она заявила, что если я хочу выплакаться, то она всегда готова. Даже если решу поистереть, то тарелочек с кухни принесет, чтобы я била…
Я злобно цыкнула.
Дверь в комнату захлопнулась, а спустя час на моем пороге появилась вечно молодящаяся тетка Эмма с эклерами, которые она всегда ненавидела. Оказалось, что Сашка была в таком отчаянии, что позвала ее на помощь. Хорошо хоть не папу или маму. Их явления в квартире я бы точно не пережила. Хотя они наверняка и не приехали бы.
Посвящать в подробности своей личной жизни тетю я не собиралась, но тут зазвонил телефон — Соня, вернувшись из поездки, вспомнила обо мне, и… В итоге в десять вечера Эмма лицезрела на моей кухне Соню. Не сказать, чтобы они совсем уж не поладили. Просто рыбак рыбаку конкурент, а тетка узрела в лице блондинки именно его, конкурента. Хотя с чего бы? Ну да, обе красавицы, обе из когорты охотниц. Зато мне было нескучно весь вечер: я их разнимала. А помня о том, что у Сони неплохой хук правой, я предпочла быть словестным буфером между этими двумя, а не физическим.
Но вот в чем были единодушны и Соня, и Эмма, так это в том, что стоит еще раз позвонить. И настолько единодушны, что под их совместным гнетом я ещё раз набрала номер.
Длинные гудки чередовались с тишиной. И затем: «Вы можете оставить сообщение после сигнала». Оставила. Всего три слова: «Это не я».
А потом не выдержала и разогнала ко всем дворнягам этот импровизированный кагал из трех утешительниц. Правда, Сашка в нем исполняла роль пыли: сидела в углу и не отсвечивала. Но все же…
Ночью я не смогла уснуть. Ворочалась в постели, а в моей голове так же, как и я без сна, маялись мысли.
Ранним утром, поняв, что из съедобного дома осталась только корзиночка из-под эклеров, я в джинсах, толстовке, кепке, нахлобученной на голову, и в темных очках-авиаторах на пол-лица припустила в круглосуточный.
Вот только мой путь оказался удивительным. А удивлялась я больше всего на лестнице: наш хоть и не новый, но до сего дня приличный подъезд был расписан похлеще забора в заводском районе. И героиней наскально… настенного искусства была я. Эпитеты в мой адрес оказались красочные, но из цензурного во фразах — одни запятые. В общем, узнала о себе много нового на все буквы алфавита. На твердый знак тоже. И на «й», и на «ё» — само собой.
Меня впервые посетила мысль, что если я останусь с Максом, то так будет всегда. Каждый день. Сегодня новость, что я — его девушка. Потом — что мы где-то. Или его видели с другой, или меня с другим… Постоянно кто-то будет пытаться рыться в нашем грязном белье, преследовать. Макс добровольно согласился на этот бонус к своей звездности, но я… Как выяснила вчера, я могу многое, но мне не выдержать в одиночку натиск толпы журналюг, жаждущих моей крови и горячих подробностей.
Уже возвращаясь с сумкой, я узрела на своей лестничной клетке трех девиц. Одна из них держала биту. Что там было у остальных, я узнавать не рискнула. Сделав вид, что мне нужно выше, я поднялась на пару этажей, а потом ждала, пока «добровольная охрана» моей двери уйдет. Хорошо, что ждала в компании с кефиром, а то бы сдохла от голода: эти настырные ушли только к обеду.
Когда попала, наконец, домой, то обнаружила, что Сашка после вчерашнего все ещё дрыхнет. Но разбудить ее я не успела. Зазвонил мобильный.
На дисплее высветилась надпись: «Макс». Я ушла в гостиную и, словно прыгая с крыши, выдохнула и мазнула пальцем по экрану, принимая вызов.
— Ника?! — донесся голос, звенящий от напряжения. Целый клубок эмоций, переплетенных крепче влюбленных змей. Так что и не понять даже, чего больше: удивления, ярости, надежды или разочарования.
— Макс, это не я, — сглотнув, повторила я вчерашнюю фразу. Она шершавым комком прокатилась по горлу и упала куда-то вниз.
— Знаю.
Всего одно слово, но именно оно словно ослабило тугую нить, что до предела натянулась во мне со вчерашнего вечера.
— Я вчера звонила тебе, но трубку взял продюсер…
— У меня был концерт, а потом… — он оборвал сам себя. — Ника, прости. Я видел вчерашние фото, тебя в толпе журналистов. Пожалуйста, подожди немного, я все решу.
Я молчала. Сказать о том, что жизнь девушки суперзвезды не для меня? Или рискнуть?
— Ника? — в голосе Макса прозвучала тревога.
— Ничего. Я подожду.
— Люблю тебя.
Простое признание, от которого перехватило дыхание.
— Кажется, и я тебя тоже.
— Кажется? — с подозрением уточнил Макс.
— Просто я еще не привыкла, — фыркнула я. — И вообще, я как тот практичный романтик, у которого по причине плохого зрения любовь с первого взгляда случается после того, как он пощупает «товар».
— Если для того, чтобы влюбиться окончательно, тебе нужно меня потрогать, то я в твоем распоряжении. Готов предоставить любую часть тела для ощупывания. Но я рекомендую брать оптом, сразу все! — тут же нашелся Макс и, дождавшись моего смешка, добавил уже серьёзно: — Ника, я безумно хочу тебя обнять. Очень хочу.
Мы долго ещё разговаривали. Обо всем и ни о чем. И мне казалось, что это «ни о чем» — особенно важно.
Когда телефон смолк, и я отвернулась от окна, то увидела на пороге комнаты Сашку. Заспанную, растрепанную, вцепившуюся в косяк и закусившую губу.
— Это был он?
— Да, — не стала скрывать я.
— И? — сестра замерла.
— И… Я не знаю…
Мелкая внимательно посмотрела на меня, совсем по — взрослому. Я даже поймала себя на мысли, что не заметила, как Сашка выросла. А потом она отлипла от косяка со словами:
— Захочешь — расскажешь.
И потопала на кухню.
За то, что она не стала приставать с вопросами, я была ей особенно благодарна.
Весь день мы с ней сидели на осадном положении. В соцсети я даже не заглядывала. Одного раза хватило, чтобы зайти, прочесть кучу гадостей в личке и отключить интернет.
Под вечер в дверь позвонили.
— Проверка счетчиков воды, — представился приятный женский голос.
Я посмотрела в глазок. На лестничной клетке стояла девушка с прижатой к груди папкой.
Когда я открыла, в меня плеснули жидкостью. Успела закрыть лицо, однако на подбородок попало. Пока я приходила в себя, на лестнице раздался дробный стук каблуков и крик: «Вот тебе, су…» окончание я предпочла не расслышать. Да и мне было слегка не до этого. Я пыталась определиться: умирать мне или пока еще рано?
Оказалось, рано. От зеленки ещё никто в ящик не сыграл. Наверное. Но не точно. А вот ослепнуть, попади антисептик в глаза, шансы были неплохие. В итоге полвечера мы с Сашкой отмывали прихожую и меня.
На следующий день сестра не выдержала и предложила вернуться к родителям. Хотя бы на время. Я поразмыслила и подумала, что это выход. Раз уж мой подъезд стал местом паломничества фанаток и журналистов.
Мы с Сашкой отрыли в недрах шкафа старые вещи, а кое-что позаимствовали Клавдии Кузьминичны. К слову, с ней у нас после полива прессы начали складываться если не теплые, то вполне соседские отношения. Это ещё раз подтвердило истину: совместно творимые безобразия сближают не хуже ипотеки.
Переодевшись и загримировавшись, мы с сестрой в образе старушек, которые идут в поликлинику, смогли-таки улизнуть из-под бдительного ока журналистских камер.
Но у подъезда отчего дома ждал сюрприз. Даже три. С объективами наизготовку. Я посчитала, что где три, там и целая колония — работники пера, по ощущениям, размножаются в месте скандала быстрее, чем вирус в больном горле, — и… И поступила в точности со знаменитым советом: будете проходить мимо — проходите.
Откочевав на изрядное расстояние и завернув за угол, я услышала, как Сашка сопит себе под нос:
— Я ему все его рыжие патлы повыдергиваю, я его придушу, я его каст…
— Ты чего? — удивилась я.
— Кого. Клюкву!
И больше не говоря ни слова, она с ненавистью сдернула с себя платок, плащ, гольфы, размазала по лицу макияж, он же грим, который я так старательно накладывала, запихала все барахло в авоську, из которой предварительно достала свои кеды, раскатала подвернутые джинсы и, сунув авоську мне в руки, рванула к метро. На мой окрик: «ты куда?» — эта девица, не иначе севшая на шприц с адреналином, даже не обернулась.
Я прикинула, что домой-то не особо и хочу, поняла, что образ бабушки — это, конечно, хорошо, но не совсем удобно. А посему тряхнула остатками кошелька и стала платиновой блондинкой со смелым каре и голубыми глазами, прибавив к своему росту пятнадцать сантиметров шпильки. Черный комбинезон с красным укороченным пиджаком сделали меня выше и стройнее, а еще — строже, окутывая образ ореолом уверенности и успешности бизнес-леди. В итоге даже я в первый миг не узнала себя в зеркале. Заимствованные у Клавдии Кузьминичны вещи аккуратно уместились стильную сумку, старушечье барахло из моего шкафа упокоилось с миром в мусорной корзине.
Вот только покинула я магазин, когда в кошельке осталось ровно триста рублей. И мне на них надо было как-то куковать месяц.
Зато сейчас, в этой «броне», я чувствовала себя в безопасности. В безопасности от фанаток и хищных объективов.
Зазвонил телефон. На дисплее высветился незнакомый номер. Пару секунд я раздумывала: стоит ли отвечать.
— Привет, — Игорь был собран. Совсем как пенал первоклашки первого сентября.
— Привет, — эхом откликнулась я.
— Прошло три дня. Я хочу знать. Ты согласна быть со мной? — спросил он и, выдержав паузу, добавил: — Ты выйдешь за меня?
Я задумалась. Действительно задумалась. Вот она, тихая жизнь без навязчивых журналистов, оголтелых поклонниц, сюрпризов за дверью и откровений на стенах твоего подъезда. Просто сказать «да». Закрыть глаза, притвориться, что забыла и простила. И меня ждет спокойная жизнь. Спокойная. Прямо как в склепе. Рутина, которая затянет, из которой не выбраться.
А может, просто дело в том, что я не любила Игоря? Встречалась, потому что вроде как все встречаются, а он — красивый, поначалу галантно ухаживавший, интеллигентный… Список достоинств был длинным. Вот только перечеркивал его штамп «кобель». Красный такой, поставленный от души, так, что оттиск вдавился в бумагу. И эта надпись перекрывала для меня все его достоинства.
Или причина в другом? В наглом, сумасшедшем, блондинистом другом? В том, чью улыбку и голос я не хотела забывать, предавать, терять? Я не знала, сколько мы будем вместе. С его бешеным графиком гастролей, выступлений, с журналистами и фанатами, кажется, со всем миром, который против нас. Но Макс поверил мне там, где Игорь наверняка бы проверил с десяток раз.
— Нет.
— Что?
— Мой ответ «нет», — отчеканила я.
— Ах ты…
Все же он не сдержался, высказавшись от души. Но переплюнуть тех, кто расписал мой подъезд, все равно не смог. Правда, под конец сумел-таки задеть фразой:
— Жаль не согласилась. Я бы твою квартиру загнал…
Нажала на отбой. И добавила ещё один номер в черный список.
Я шла по парку, думая, куда податься. И поняла, что единственная, кого журналисты точно не вычислят — это Соня. Вот только согласится ли она? Не мучаясь неизвестностью, я набрала ее номер и спустя час уже сидела у нее на кухне. Соня оказалась хозяйкой хоть и безалаберной, зато радушной и, главное, согласилась меня приютить на недельку. На более длительный срок я не загадывала.
Сашке я написала, что ей пока лучше пожить у родителей. И едва я почти успокоилась, как судьба подкинула сюрприз: Игорь нарисовался на Сонином пороге. Я выслушала из-за стенки душещипательное признание в любви от бэушного. Аж всплакнула, услышав знакомые фразы, а потом благодарным зрителем вышла из кухни, чтобы поаплодировать. Все же роль раскаявшегося возлюбленного, предлагающего руку и сердце, с каждым разом выходила у него все лучше.
Вот только актер признанием его таланта не проникся. Зато Соня, которая все поняла правильно, не упустила шанса исполнить свою мечту и доложить люлей, которых в первом спарринге не выдала.
Игорь, зажимая нос, покинул нас так стремительно, что скорости старта позавидовал бы и «Союз-Аполлон», выходящий на орбиту.
— И чего ему неймется? — вздохнула я.
— Может, он привык жить, ни в чем себе не отказывая? Потому решил совместить приятное с полезным: постель и выгоду. У тебя — квартира, у меня — отец-бизнесмен. Правда, папа сейчас расширяется, и все деньги у него в обороте, но это уже детали…
Соня рассказала о своих родителях и шебутном брате, недавно подбившем ее купить камеру. Дескать, делать хорошие снимки на айфоне уже не модно. Нужна зеркалка. На что я, дочь фотографа, фыркнула. Качество снимков не столько зависит от камеры, сколько от умелых рук.
Помню, как папе на квартирнике одна гостья заявила, что у него хорошие кадры только потому, что он фотографирует на «Никон». Папа тут же влет ответил, что у дамы прекрасные омлеты, видимо, только потому, что она жарит их исключительно на сковороде «Тефаль», а вот на обычной наверняка получается сущая гадость.
— Много ты понимаешь, — не сдавалась Сонька. — Я, между прочим, за эту камеру пятьдесят тысяч заплатила.
— И как? — ехидно поинтересовалась я. — Помогло?
— Не очень, — вынуждена была признать блондинка. — У меня все то синее, то размытое, то…
— Давай. Неси свою зеркалку сюда, сейчас посмотрим, что там у тебя.
Делать было все равно нечего. И хотя разбиралась я в зеркалках не так, как отец, но все же…
А потом убедилась в верности отцовской фразы про мажоров, которые покупали себе дорогие камеры, не умея нормально пользоваться даже «мыльницей»: фото вышло косо, ракурс съехал вверх, правила — для лохов, физика — для всех.
У Соньки даже баланс белого и резкость не были настроены. А светочувствительность — зашкаливала. Копалась я в тушке «Никона» долго и с упоением, пока меня не прервали. Правда, не деликатным покашливанием, а прямо-таки громогласным чихом и звучным сморканием.
Соня стояла, прижимая одноразовый платок к носу.
— Нфу, фто там? — осведомилась она.
— Ничего непоправимого, — бодро ответила я, вставая. Расставаться с камерой не хотелось, и я поинтересовалась: — Что ты там хотела запечатлеть?
— Себя, — как само собой разумеющееся ответила блондинка.
— Тогда давай лучше я тебе сниму, — предложила я.
— Только сними меня красиво, — подколола Соня.
— Не бойся, я знаю, где на камере кнопка «шедевр», — усмехнулась я в ответ.
Я не обманула: кадры получились действительно хорошими, но, увы, это не уняло зуда в пальцах. Просматривая снимки, подруга вынесла вердикт:
— Слушай, Ника, да у тебя талант!
— Не талант, а гены, которые, как выяснилось, полотенцем не смахнешь, — вздохнула я.
Фотографировать я любила. Всегда. И ненавидела — тоже. Ведь именно эта страсть к снимку, погоня за хорошим кадром фактически и отняли у меня отца. Потому, переехав к бабушке, я дала сама себе обещание, что никогда не стану фотографом.
Зарок был категоричный, как и все подростковые клятвы. И вот сейчас, держа в руках «Никон», я думала: а может, зря? Ведь подсознательно я выбрала именно ту специальность, которая так тесно связана с фотографией: рекламное дело.
Мысли невольно вернулись к Максу, который не стал предавать свою мечту, зарывать талант. И сейчас он — звезда. А я… Я никакая. Обычная.
Журналисты смакуют новость, как ничем не примечательная девица Белоус стала подругой рок-звезды, фанатки негодуют, продюсер — как я поняла из разговора с Максом — запивает корвалол валерианкой, потому что образ фронтмена — волка-одиночки дал трещину.
Весь мир против. Весь мир готов напасть. А я скрываюсь. Неужели так будет всегда?
Я знала ответ: да. Да, до тех пор, пока я бегу, пока я признаю за миром это право — не считаться со мной.
Значит, выходов всего два: закрыться в собственную раковину и жить, оглядываясь. Или стать той, с кем стоит считаться. Вот только как?
— Эй, ты о чем задумалась? — Сонин вопрос выдернул меня из пучины мыслей.
— О том, что я хочу быть с человеком, которого люблю.
— Ну и в чем проблема? — не поняла блондинка.
— Не знаю, что делать с остальными.
— Любовниками? — изогнув бровь, спросила она.
— Журналистами и поклонницами.
— Послать всех на … и ни с кем не ругаться! — влет выдала Соня.
— Пожалуй, так и поступлю, — согласилась я, про себя решив: хватит бегать. — А для начала вернусь домой.
— Ты с ума сошла? Или легкая шизофрения передалась тебе через поцелуи от твоего рокера?
— Я не сошла с ума. Я наконец-то пришла в разум.
Соня меня не стала отговаривать, и на том спасибо. Уже поздним вечером подходя к дому (без светлого парика, но в макияже — след от полусмытой зеленки под тональным кремом не так заметен), я внутренне готовилась к бою с журналистами. Оставалось всего ничего. Квартал, поворот и… мой дом.
Я шла навстречу своей новой жизни, которая, я уже знала точно, не будет легкой. Но и скучной — тоже. И дня начала мне нужно сделать первый шаг — встретиться лицом к лицу со своим недавним страхом, пахнущим смесью духов, сигарет, пота и жажды сенсаций. Выстоять под натиском. Не сбежать от волны репортеров, а рассечь ее.
Звонок телефона вынудил остановиться.
— Привет, — голос Макса заставил меня невольно улыбнуться. — У меня новости…
Он на миг замолчал, и я насторожилась.
— Привет. Какие?
— Разные. На ютубе появилось видео, где тот парень, Клюква, чистосердечно раскаивается.
— В чем?
— В том, что соврал. Утверждает, что влюблен в девушку, фанатку солиста «Похитителей». И чтобы она, наконец, забыла о своем кумире и обратила внимание на него, он и придумал всю эту историю, которая замечательно легла на откуда-то всплывшие снимки, где мы с тобой стоим рядом на крыльце отделения полиции.
Он говорил, а я, кажется, начала догадываться, кто выбил из Клюквы это «чистосердечное признание». Сашка. Где-то по-детски наивно, но она сделала все, что в ее силах. Так неужели я хуже сестры? Отступлю перед какими-то журналистами?
Между тем Макс продолжил:
— У нас есть запись с камеры видеонаблюдения, где Клюква вместе с твоей сестрой разносят фойе, отбиваясь от наших охранников, так что Ланских предложил дать подтверждение этой версии. А по поводу протокола в отделении полиции выяснили, что журналистам не был дан официальный ответ о произошедшем. Только устно и без диктофонов. А если нет подтверждения или четких, однозначных снимков, то…
— Можно сделать непробиваемую мину и заявить, что раз в инстаграм не попало, значит, не было, — процитировала я негласный девиз одной знаменитой соцсети.
— Ника, ты читаешь мои мысли.
— Нет, просто мы думаем похоже, — уголки моих губ тронула улыбка.
— Я не знаю, как ты к этому отнесешься, — Макс на мгновение замолчал, но потом продолжил: — Ланских настаивает на том, чтобы дать официальное опровержение, подтвердить это снимками. Для твоей же безопасности, как он утверждает. Хотя, как по мне, печется, чтобы не провалить европейское турне… Я понимаю, что тебя перестанут преследовать журналисты, но…
— Что «но»? — я напряженно сглотнула.
— Я не хочу скрывать тебя. Хочу открыто сказать всем, что ты — моя, и никто, кроме тебя, мне не нужен. И в то же время понимаю, чем эта открытость обернется для тебя, — он тяжело выдохнул. — А ещё я откровенно бешусь, что я далеко. И могу защитить тебя от всего этого, только дав опровержение.
Я понимала. И оценила то, что он, принимая решение, спрашивал мое мнение. Не ставил перед фактом: я дал опровержение и все. Точка. Макс не только говорил, но и слушал, а главное — слышал меня.
— Спасибо, — прошептала я в трубку. — И что бы ты не решил, я-то знаю, что ты — мой, а я — твоя.
— Ника…
Мы говорили и говорили. Пока мой телефон не решил, что сдохший аккумулятор — это спокойно, тихо и вообще хорошо. Хорошо для этого лентяя национальности самсунг, но никак не для меня.
Убрав севший телефон, я выпрямила спину, высоко вскинула голову и походкой от бедра двинулась к своему дому.
Журналистов поубавилось. Конечно, чудесно бы было, чтобы они вообще исчезли, но… Заклинанием развоплощения я не владела, и черной ведьмой не была. А жаль. В который раз взгрустнулось, что у нас в вузе не имелось курса «Теория высшего колдовства и практика мелких пакостей». Для меня, как выяснилось, это очень нужный в жизни предмет.
Поредевшая толпа накинулась на меня, как американцы в черную пятницу на открывающиеся двери магазина. Но в этот раз я была морально готова. На вопросы не отвечала, взяв прямой курс на подъезд. Меня пробовали схватить за локоть, но я смерила фотографа холодным взглядом и сообщила, что в случае суда это будет приравнено к нападению, а я, обороняясь, могу и камеру разбить. К слову, недешевую камеру, примерную стоимость которой я и озвучила репортеру — любителю придержать локоток. Мужик проникся, то ли увидев во мне действительно угрозу, то ли оценив противника, с ходу назвавшего точную стоимость его «кормилицы».
В итоге я прорвалась-таки через эту свору, преисполненную служебного рвения, без потерь. Почти без потерь: пару метров нервных клеток акулы пера из меня все же вырвали.
Подъезд украшали еще несколько новых надписей. Плевать. Я справлюсь. Должна.
Дверь запирала тщательно. Не то чтобы я боялась, но так, на всякий случай. В полночь в нее кто-то ломился. Под утро под ней шуршали. Как выяснилось позже, разрисовывали краской.
Зато порадовали журналисты. Их кагал вновь значительно уменьшился. А уж под вечер, когда появилось официальное опровержение от Макса, я и вовсе смогла вздохнуть свободно.
Спустя пару дней, когда мой отпуск уже подходил к концу, я выслушала кучу гневных воплей. Правда, уже не от фанаток, а от жителей подъезда, который превратился стараниями поклонниц Макса в авангардный арт-объект.
А последним воскресно-отпускным утром в мою дверь позвонил разносчик пиццы.
Памятуя о финте с зеленкой, я подготовилась: противогаз и силиконовый фартук — наряд, конечно, слегка необычный, зато…
В итоге мы с Максом — два конспиратора — долго вспоминали еще ту нашу встречу. Он сорвался с гастролей, выкроив выходной, единственный за месяц, и прилетел ко мне. Решил сделать сюрприз. И оный удался на славу.
А утро понедельника… Судя по всему, поцелуи у порога стали нашим ритуалом. Хотя их было мало. Дико мало. Как и времени, проведенного вместе.
Губы Макса коснулись моих. Нежно, ласково. Я ответила. Порывисто, горячо, откровенно. И он сорвался. Его язык жадно завладел моим ртом. Руки сжали тело в объятиях.
Кровь застучала в висках, разливаясь пламенем, сжигая, будоража не только тело, но и душу, пьяня разум, оголяя чувства.
Мы целовались губами, кожей, выдыхая стоны и признания. Пробуя, клеймя и забывая о том, кто мы и где. Разделяя одно чувство на двоих — необходимость. Жизненную необходимость касаться, чувствовать, обладать.8c847c
Мы целовались жадно, горячо, исступленно.
Макс на миг оторвался от меня. Его взгляд сводил меня с ума, как и руки, блуждавшие по моему телу. Бесстыдно исследовавшие все, что пряталось под тканью халата.
— В тот раз я безумно хотел сделать вот это… — хрипло прошептал он.
Я не успела спросить, что именно «хотел», как почувствовала палец, скользнувший внутрь. Прикосновение к естеству заставило меня выгнуться дугой, податься ближе.
— Макс, — выдохнула я.
— Скажи еще раз, — его дыхание щекотало мне шею, возбуждая еще сильнее. Хотя, казалось бы, куда больше-то?
— Ма-а-кс, — протянула я и укусила мочку его уха, чувствуя, как во мне движутся его пальцы.
Поглаживание. Толчок. Еще толчок. Еще. Происходящее плавило меня, сводило с ума, подталкивая к самому краю наслаждения.
Не выдержала. Макс поймал мой крик губами. А когда он оторвался от меня, то поднес пальцы, что еще недавно доводили меня до исступления. К губам.
— Хочешь попробовать? Я — очень… — И облизнул, при этом глядя на меня, дразня и провоцируя.
— Мне достался развратник, — выдохнула я, беря его палец в рот. Кто сказал, что только он может провоцировать?
Моя рука опустилась на пряжку его ремня.
— Еще какой, — подтвердил Макс, и в следующий момент, когда я добралась до ширинки, судорожно сглотнул.
Нас прервал звонок Дэна, который бдительной дуэньей напомнил, что вылет совсем скоро. Посему если Макс еще не в аэропорту, то он труп.
На рейс блондин едва успел.
После того, как дверь за спиной мужчины, моего любимого мужчины, закрылась, я долго стояла, прислонившись к косяку. А потом пошла на кухню и зачем-то отметила в календаре седьмое сентября — день, когда у «Похитителей» закончится европейское турне. И начала ждать. А еще — каждый вечер или переписываться в сети, или по скайпу видеться с Максом, порою слыша подколы Дэна, который нет-нет, да и выглядывал из-за плеча блондина. И зачеркивать дни в календаре.
Но жила я не только ожиданием. Впервые за долгое время я начала общаться с отцом. Подолгу. Но не как дочь, а как новичок, что учится у мастера. Вот только снимать природу меня не тянуло. Люди — другое дело. Я ставила для себя цель: дотянуться до души, до того, что спрятано глубоко внутри каждого, и раскрыть, рассказать об этом в кадре.
По настоятельному совету отца я стала участвовать в фотоконкурсах, как российских, так и мировых. И в августе выиграла первую награду. Причем сразу стала призером Intеrnаtiоnаl Рhоtо Аwаrds, заняв первое место в номинации рекламное фото: все же диплом в вузе я получила не зря. Помимо звания «Открытие года» на меня свалился ещё и денежный приз в десять тысяч долларов. Бонусом я познала милую атмосферу «дружеской поддержки» участников.
Когда объявили победителя, то тут же едва уловимым флером растеклись кулуарные высказывания проигравших. Кто-то утверждал, что боке ему мое не нравится, и байонет-то раззявила… И вообще, победительница — косорукая с низкой дисперсией.
Услышав на банкете эти суждения о себе, как о выскочке, я не смогла пройти мимо. Зажимая под мышкой диплом, с милой улыбочкой подплыла к группе любителей перемыть кости и объективы, и на чистейшем английском вежливо-вежливо заявила, что всем недовольным я лично могу грип расшихить, кропнуть фулфрейм, тилт — шифт прикрутить и поделиться другими секретами мастерства. В итоге завязалась жаркая дискуссия. С учетом состава участников — международная. А я заполучила как ярых хейтеров, так и неожиданно полезные знакомства и даже дружеские связи.
Не сказать, чтобы эта победа далась мне легко: одни только сражения с начальством за мое свободное время чего только стоили. И все же я победила, сумев вытребовать у Илларионовой не только вторую секретаршу, чтобы я могла работать посменно, но и повышение зарплаты.
Это обошлось мне в километр нервов, тонну железной выдержки и три разговора в кабинете Илларионовой с глазу на глаз, после которых начальство сыпало молниями и вообще могло неделю заменять электростанцию, обеспечивая светом целый район.
Я все-таки добилась того, чтобы у меня было время для любимого дела. Съемок. Которыми, как я чувствовала, могла бы неплохо зарабатывать на свадьбах, фотосессиях, стоках. Но для меня важнее было заявить о себе, добиться признания. Не ради собственного эго, нет. Ради Макса. Ради себя. Чтобы быть равной ему. Ведь имя и репутация — лучший щит от журналистов и поклонниц.
А еще — чтобы я могла сама себя уважать. Знать, что способна добиться чего-то в этой жизни не потому, что я подруга рок-звезды или дитя союза талантливого фотографа и выдающегося ученого. Не быть в тени кого-то, а самой отбрасывать тень.
Победа окрылила. И я стала снимать ещё больше, лучше. После того, как я вошла в финал международного конкурса Rеd Вull Illumе, и мои работы попали на выставку, меня заметили и в России.
Нет, миллионные контракты на меня не свалились, но мои снимки стали покупать. Обо мне стали упоминать. И не как о девушке звезды, а о фотографе с хорошим потенциалом.