Глава 25

В пыточной пахло железом и болью. Едким потом. Кровью. Дерьмом. Запахи эти прочно въелись в камень, но, казалось, ничуть не беспокоили Верховного. Устроившись в кресле, он спокойно разглядывал человека, растянутого на дыбе.

— Доброго дня, — почти нормальным голосом произнес Ирграм.

Верховный за прошедшие дни слегка похудел, но вместе с тем из облика его исчезла некая обреченность, заставлявшая думать, что осталось этому человеку не так и много.

— Доброго дня, господин маг, — Верховный улыбнулся и даже поднялся.

И одежда другая.

Теплая. Вон, и плащ, мехом подбитый, набросил. А то и вправду, зябковато здесь, несмотря на очаг и жаровни, на которых наливался белым цветом инструмент.

— Мне показалось, что вам будет интересно услышать. А заодно, помнится, вы говорили, что ваши методы дознания отличны от наших. Что они более совершенны.

Ирграм поклонился снова, давя облегченный выдох.

Дознание.

Конечно.

И его просят помочь. Дышать как-то легче стало.

— Я с радостью продемонстрирую все, что знаю, — он облизал пересохшие губы. — Но мне понадобится мой инструмент. Если будет кого послать, я напишу записку.

Верховный кивнул.

А человек, что до того висел спокойно, так, как живые не висят, задергался и заорал.

— Я рассказал все! Я…

— Заткни его пока, — Верховный поморщился.

Ирграм же с трудом остался на месте, когда мимо метнулась тень. Палач? Поговаривали, что дикари умели разделать человека на части так, что он долго еще оставался живым.

С другой стороны, разве не то же происходит в лаборатории?

Мысль была неправильной. И Ирграм затолкал её подальше.

— Кто это?

— Это? Это отец той безумной девушки, которая принесла проклятье. Он утверждает, что не учил этому дочь. Что он лишь надеялся, что Император обратит свой взор на неё.

— Вы верите?

— Не знаю. На дыбе сложно лгать. Если палач умел. Мой говорит, что он не лжет.

— И вы хотите проверить?

Верховный склонил голову.

Ждать пришлось недолго. Через четверть часа — чудовищно длинную четверть часа — принесли кофр с инструментом. Смешать зелье забвения недолго.

Пара капель лотосового молочка. Вытяжка из молок черной рыбы. Печень енота. Настой белокоренника. И драгоценная краска из морских раковин, которая размешивается туго, словно нехотя.

— Снимите его, — попросил Ирграм. — Посадите куда-нибудь или положите. На ровную поверхность, чтобы он не испытывал неудобства. Настолько, насколько это возможно.

Как ни странно, но подчинились.

В пыточной появился стол, судя по виду, весьма старый и часто используемый. Человека разместили на нем, прихватив руки ремнями.

— И кожа. Нужна чистая кожа.

Ведро воды и пара тряпок. А ведь он не так и пострадал. Кости пока целые. Суставы при должном лечении восстановятся. На коже пара порезов, эти и вовсе затянутся, стоит дать телу покой.

Ирграм отмечал их механически, пока наносил рисунок.

Две линии на лбу.

Переносица.

Веки.

— Закрой глаза, — сказал он человеку, который все никак не желал улечься. — Если краска попадет на них, ты ослепнешь.

Пленный подчинился.

Руны писались ровно, выходили аккуратными, как никогда прежде.

Теперь курильница.

И колпак, чтобы дым выходил лишь через узкое отверстие. Железный рожок, который Ирграм попытался вставить в рот, но пленник стиснул зубы.

— Выбьют, — пообещал Верховный.

— Не стоит. Еще пара минут и он подчиниться.

Человек захрипел и вяло дернулся. Но весьма скоро он затих, взгляд его сделался туманен, а губы приоткрылись. Из груди вырывалось тяжелое дыхание. И, когда Ирграм поднес рожок, человек жадно вдохнул дым.

Еще раз.

И хватит для начала.

Ирграм отставил курильницу и помахал руками, разминая.

— Это простейшее заклятье, — объяснил он Верховному, что наблюдал за происходящим с немалым интересом. — Оно туманит разум и человек перестает осознавать, что с ним, где он находится и с кем беседует. Толика силы подтолкнет его к пониманию, что он говорит с кем-то, кому доверяет безоговорочно. А потому спрашивайте, но осторожно. Если он начнет беспокоиться, действие заклятья ослабеет.

— Спрашивать?

— Я не знаю, о чем вы желаете узнать. А потому буду лишь следить, чтобы заклятье не слетело. К сожалению, разум весьма скоро привыкает к подобному и учится защищаться от вторжения. Потому попытка будет одна.

— И только?

— Есть иные способы, но они, как правило, в той или иной степени влияют на личность. И использовав их, вы уничтожите этого человека.

— Понятно.

Верховный поднялся и подошел к столу. Он склонился над ним и спросил ласково так:

— Ты видишь меня?

— Д-да, — просипел человек.

Ирграм протянул флягу.

— Люди испытывают доверие к тем, из чьих рук принимают воду или питье.

— Хочешь пить?

— Очень, — человек облизал губы. — Я… я так устал!

— Все скоро закончится, друг мой, — Верховный бережно поднял голову и помог напиться. — Сейчас мы поговорим и все закончится.

— Мне было больно.

— Мне жаль.

— Но я не рассказал им.

— Ты молодец, — Верховный бросил взгляд на Ирграма и тот кивнул. Сам же он взял пленника за руку и осторожно сжал запястье. Нащупав артерию, Ирграм сосредоточился на голосе сердца.

То билось ровно, спокойно.

— Они не узнают!

— Естественно, никто не узнает. Ты ведь не сломался, верно?

— Нет.

— О чем они спрашивали?

— О том, откуда она взяла проклятье.

— И что ты ответил?

— Что не знаю! Я ведь и вправду не знаю, — он захихикал и едва не захлебнулся водой, которая пошла из горла. Верховный бережно вытер губы и сказал:

— Что они думают? Зачем она сделала это?

— Они… — пульс дрогнул и Ирграм поспешно поднес дым к губам. Вдох. Выдох и снова туманный взгляд. — Они думают… они думают…

— Не важно, друг мой, — Верховный наклонился к самому лицу. — Это все не имеет значения, верно?

— Д-да.

— А что имеет значение?

— Чистая кровь.

— Ради чего все затевалось?

— Ради возрождения, — на губах пленника расплылась счастливая улыбка. — Ибо было предсказано, что в час, когда великая Империя подойдет к краю, когда незыблемое рассыплется, а законы будут попраны, небо вновь вспыхнет, исторгая каменные слезы. И лишь чистая кровь спасет землю.

— Именно, — на лице Верховного не дрогнул ни один мускул. — Ты все сделал правильно.

— Спасибо, Учитель.

— И что ты готов сделать еще?

— Все, что угодно!

Пульс опять засбоил. Зелье явно теряло силу и куда быстрее, чем Ирграм рассчитывал.

— Это слова, — строго произнес Верховный. — Докажи.

— Как?

— Что ты уже сделал?

— Я отдал вам дочь! Я внушил ей, что она несет заклятье, которое привяжет полукровку к ней, а заодно и поможет сердцу Императора воспылать любовью, — пленный говорил быстро и спешно. — Я отдал свое золото, земли и сыновей, чтобы возродили они истинную кровь мешеков. Я связался с проклятыми, ибо такова была ваша воля. Я…

Он вдруг захрипел, выгнувшись дугой, и сердце едва не оборвалось.

— В сторону, — крикнул Ирграм, и Верховный — умный он все-таки человек — отступил. Маг же склонился над пленником, глаза которого стремительно заплывали кровью. В этих глазах читался искренний ужас. — Смотри на меня…

Ирграм быстро сунул в рот человека стеклянный шарик и с силой надавил на нижнюю челюсть. Стекло хрустнула, и человек взвыл. Он дернулся было.

— Ты не умрешь, — строго сказал Ирграм. — Я запрещаю. Слушай меня. Я твой хозяин.

Из глаз покатились слезы, смешанные с кровью.

— Повтори.

— Ты мой хозяин.

— Чудесно. Спрашивайте. Теперь спрашивайте спокойно, — Ирграм отошел. Руки слегка подрагивали. На вопросительный взгляд Верховного он ответил. — Это «Проклятье подчинения». Сложная магия, которая сковывает разум.

Он вздохнул.

— Прошу прощения, но его разум уже, похоже, подвергался воздействию, схожему с тем, которое применил я. А заодно уж ему внушили мысль, что проще умереть, нежели рассказать то, что ему известно. Он и решил умереть.

— Желанием?

— Если работал хороший менталист, то это несложно. Нам повезло.

— В чем?

— Или менталист был не так хорош, или он все-таки не хотел умирать.

— Или и то, и другое, — Верховный кивнул.

— Возможно, что и так. Главное, он ныне готов исполнить мою волю. И рассказать все, что ему ведомо.

— Но?

— Он проживет неделю или две, не более того. Еще несколько дней, и сознание его начнет распадаться. Он забудет себя. Семью. Потом речь, постепенно превращаясь в животное. И остановить процесс будет не в моих силах. Но пока — он исполнит все, что я скажу.

Ирграм вытер пот со лба и произнес:

— Я не совсем понял, что он говорил, но мне показалось, вам важно будет узнать все.

Верховный коснулся тонкими пальцами губ.

— Что ж, маг, ты и вправду оказался полезен. И весьма умен. Но… нужно ли тебе и дальше оставаться здесь?

Ирграм подумал и ответил:

— Я бы предпочел не мучить свой разум грузом чужих тайн.

— Весьма умен, — повторил Верховный.

Михе повезло добыть пару толстых старых гадюк, что разомлели на солнце и утратили бдительность, а еще наткнуться на гнездо. Нести яйца было не в чем, поэтому Миха после недолгого раздумья сожрал их сам, решив, что с его подопечных и змеиного мяса хватит. Яйца похрустывали на зубах, и часть Михи почти уже бессознательно сдерживала тошноту.

Пообвыкся он к жизни на болотах.

Как бы то ни было, вернулся он к островку весьма довольным собой и почти — жизнью.

Старик не обманул. В ямке, выкопанной меж корней старой сосны, теплился огонек. Костер был махоньким, но жарким.

— Вижу, охота была удачной, — старик потер руки.

Облаченный в одну лишь набедренную повязку, он выглядел донельзя крепким, жилистым. Кожа его хранила следы многих шрамов, намекавших, что жизнь старик вел весьма бурную.

— Я это есть не буду! — Джер содрогнулся и отвернулся, но желудок его издал громкое урчание, показывая, что у него есть свое мнение относительно ужина.

— О, поверьте, змеиное мясо имеет весьма изысканный вкус. И у мешеков вовсе считается деликатесом. Позволите?

Миха молча вручил змей.

И сглотнул.

Одно дело есть сырое мясо, закусывая для разнообразия листьями и молодой хвоей, и совсем другое — жареное. Господи, да он жареного мяса не ел уже целую вечность.

— Чудесно, что вы не стали избавляться от голов.

Миха промолчал.

— Змеиный яд весьма полезен при ушибах. Он помогает разогнать кровь.

Старик протянул руку и Миха вновь же молча вручил ножик. Отвернулся. Почему-то смотреть, как кто-то разделывает несчастных гадюк, было неприятно. Поэтому он уставился на мальчишку. Следовало признать, что выглядел тот куда как лучше, чем прежде.

Все еще бледный. И тощий. Ребра вон торчат, и кожа на спине натянулась, обрисовывая каждый позвонок. На левом плече татуировка в виде какой-то птицы, то ли орла, то ли грифа, то ли еще кого, когтистого и с клювом. Под ней — вязь букв, но прочесть написанное не вышло.

Часть татуировки в виде ленты сползала на предплечье, дважды обвивая руку.

— Рана как?

— Иди ты, — пацаненок набычился, но дергаться, когда Миха перехватил ногу за щиколотку, не стал. — Я скажу папе, и тебя повесят.

— А деньги? — поинтересовался Миха во поддержание беседы.

— Заплатят. А потом повесят!

— Тогда зачем мне вести тебя домой?

— Ты слово дал!

— И ты тоже.

— Я барон!

— Пока нет, — заметил старик, насаживая кусочки мяса на палочки. Мяса получилось не так, чтобы много.

— Но стану им!

— Возможно.

Повязка отошла легко. Миха склонился, принюхиваясь к ране, но гнилью от неё не тянуло, да и выглядела она так, словно бы уже начала рубцеваться.

Хорошо.

Но завтра выйти все одно не получится. Пара дней придется провести здесь, пока рана более-менее не затянется, да и шкура мальчишки пестрела гематомами разной степени разложения. Определенно, не ходок. А нести его баронство на себе у Михи желания не было.

Он огляделся.

А где Ица? На полянке у костра мальчишки не было. И запаха его тоже не ощущалось. Дикарь заворчал.

— Где ребенок? — поинтересовался Миха, озираясь.

Не мог же он и вправду уйти.

— Простите, господин? — старик ловко проворачивал прутики. Мясо начало подрумяниваться, и тонкий нюх Михи уловил характерный аромат.

— Ребенок. Второй.

— Я не ребенок! — не преминул заметить Джеррайя, подтягивая к себе ногу. На рану он смотрел со странной смесью ужаса и брезгливости.

— А… полагаю, он решил сбежать.

— Отродье.

Легкая затрещина заставила баронета заткнуться.

— Но не стоит волноваться. Ошейник не даст ему покинуть хозяина. Весьма скоро он вернется.

— А если нет?

Старик пожал плечами.

— Или вернется, — баронет на всякий случай втянул голову в плечи. — Или сдохнет. Ну и хрен с ним!

— Вы снова не правы, господин, — старик вновь повернул палочки. — Если вспомните, то это создание обошлось вашему благородному отцу в сорок пять золотых медведей.

Он покачал голову, будто удивляясь непомерной цене.

— И утрата этих денег весьма огорчит господина барона.

На барона Михе было начхать.

А вот дикарь вновь очнулся. Детеныши не должны отходить от стаи.

Не должны.

Факт.

Но конкретно этот детеныш отошел. И что теперь делать? Не бросать же ребенка. Миха посмотрел на небо. То уже подернулось характерной синевой, стало быть, еще немного и стемнеет.

Вокруг болота.

И куда, спрашивается, он полез?

— Найду и выпорю, — проворчал Миха.

— Всенепременно, — старик согласился с немалою охотой. — Рабов следует воспитывать правильно, иначе они набирают в головы дурного. И беда может случится.

— Еще какая, — щека Михи дернулась.

И он отступил. Так проще. Нехорошо убивать людей, которых только что спас, даже если очень хочется.