Глава 27

На третий день пути показался городок, столь же убогий, как и все, попадавшиеся до того поселения. Впрочем, от них он и отличался разве что размерами да невысокою кривоватой стеной, перед которой протянулось русло рва. Ров почти пересох, местами и вовсе был засыпан, а на стене обжился дикий плющ.

Но Миару он восхитил.

Она потребовала остановиться и долго смотрела, чтобы потом, уже в экипаже, вытащить альбом. Рисовала Миара сосредоточенно, даже хмурилась, видать, что-то да не выходило.

— Возможно, тебе будет удобнее на постоялом дворе? — заметил Винченцо, морщась. В ров, видать, сливали сточные воды, оттого и запах над ним поднимался весьма характерный.

— Что? А, да, ты прав. Знаешь, столько всего удивительного!

— Миара, — он вздохнул, не зная, как начать разговор.

Ей не понравится. Абсолютно точно то, что собирался сказать Винченцо, ей не понравится.

— Говори уже, — она почесала графитовой палочкой нос и тут же вытерла.

— Тебе лучше будет не покидать этот двор.

— Почему?

Потому что этот город не внушал ни малейшего доверия.

— Ты молода. И красива.

— И?

— И знаешь, сколько стоит молодая красивая девушка?

— Дорого, наверное, — она качнула ножкой. — Полагаешь, будут сложности?

— Возможны. И не стоит рассчитывать на дар. На любой дар найдется свое холодное железо.

— Это сказка.

— Не ты ли говорила, что далеко не все сказки выдумка?

— Я говорила не так, — она надула губки. — Вообще-то я хотела прогуляться. Возможно, если взять охрану… или с тобой?

Винченцо склонил голову.

— Отсюда нужно будет отправить нарочного. Барон оскорбится, если мы просто проедем.

Миара сморщила носик.

— Не стоит. Никогда не знаешь, какие знакомства пригодятся.

Она вздохнула.

— Хорошо.

— К тому же, полагаю, нас пригласят в замок. А в замках ты тоже не бывала.

— Они красивые?

— Понятия не имею. Я сам не бывал.

— Тем лучше, — она растянулась на подушках и дернула за ленту. — Не беспокойся. Я буду вести себя благоразумно.

Винченцо выдохнул.

Зря он. Миара и вправду весьма осмотрительна.

Меж тем город встретил гомоном и затором в воротах. Кричали люди и ослы, гремело железо. Кто-то требовал пропустить, кто-то плакал. Блеяли овцы, ржали лошади. Пахло навозом и гнилью. Причем, когда ворота-таки удалось минуть — пошлину содрали немалую — запах лишь усилился.

— Господин, — экипаж остановился и в дверь постучали. — Господин, дальше не пройдем, больно улочки узкие.

И вправду. Узкие. Тесные. Будто прогрызенные в камне. И дома, стоящие друг к другу столь близко, что, казалось, еще немного и они сомкнуться слепыми окнами.

— Мы отправили мальчишек в гостиницу местную, — начальник охраны махнул куда-то вглубь этого переплетения улиц. — Госпоже принесут паланкин. Вещи тоже доставят, которые нужно. А мы уже отгоним экипаж за город, тут есть ярмарка.

— Охрана?

— Большую часть оставлю с вами и госпожой, но и за экипажем пусть приглядят.

Он помялся.

— Что?

— Дальше дорога станет хуже. А как за земли Варренов выйдем, так и вовсе дрянь. Экипаж не пройдет, господин.

— И что делать?

— Сколько сможем, поедем, а там только верхами. Или портшез.

Только с ним движение замедлится.

— Верхами. То есть верхом, — решил Винченцо. — Подбери лошадей, которые получше.

В конце концов, пусть Миара и не покидала башню, но верхом она ездить умела. Да и чувствовалось, что ей подобный вариант придется по душе.

Таверна расположилась на главной площади и вид имела почти приличный. Даже пахло здесь иначе, чем в городе. И Миара, отняв от лица платок, с интересом огляделась.

Винченцо тоже посмотрел, пытаясь сообразить, насколько вообще здесь безопасно.

Большой зал.

Очаг, в котором тлели уголья. Над очагом — шампура с поросятами, курами и перепелами. Чумазый мальчишка сноровисто поворачивает их, не позволяя обгорать. За мальчишкой и шампурами приглядывает снулая девица, которая держит ведерко с чем-то желтым. В руках девицы кисть, которая то и дело окунается в ведро, чтобы скользнуть затем по гладким поросячьим бокам.

Пахнет мясом. И еще хлебом.

Людей немного. И с виду публика скорее приличная, чистая. Но все одно неспокойно. Их с Миарой появление было встречено молчанием, в котором Винченцо чудилась настороженность.

И опасность.

— Здесь довольно мило, — сказала Миара громко и, оглядевшись, повернулась к седовласому мужчине, что склонился перед ней. — Комнаты. Чистые. Горячую воду. Много горячей воды. Хотя… сойдет и холодная. Ужин. Легкий. Белое мясо. Фрукты. Овощи. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Она смотрела ласково.

— Да, госпожа.

— Сладости тоже. У вас здесь есть сладости?

— Орехи, вываренные в меду. Пряники. Халава. И еще пирожки с ягодами.

— Неси все.

Вслед Миаре смотрели. И Ульграх не обманывался: золотой знак мага не остался незамеченным. Но вот хватит ли его, чтобы предотвратить неприятности, которые он спиной чуял.

— Мне тоже воды. Можно холодной.

Силы согреть у него хватит.

— И ужин. Без вина.

— Пиво? У нас отменнейшее пиво…

— Вода, — оборвал Винченцо. — Чистая. И молоко.

Кто-то из тех, кто устроился за столиками, презрительно фыркнул и засмеялся, но смех его звучал натужно. Да и охрана, что появилась донельзя своевременно, несколько поубавила веселья.

С охраной всяко спокойнее, но, чем скорее они уберутся, тем лучше.

Миара уже успела устроиться.

Комната, доставшаяся ей, конечно, не шла ни в какое сравнение с покоями, что занимала Миара в городе магов, но в то же время она была светла и довольно-таки просторна.

Кровать.

И пуховая перина на ней. Высокие одеяла. Ворох подушек. Шкаф с резными дверцами, довольно грубый с виду, но весьма надежный. Сундук.

Рукомойник с кувшином, украшенным довольно тонкой чеканкой. И прикроватная тумба для ночного горшка, который Миара зачем-то достала и поставила на тумбу. Вряд ли для того, чтобы любоваться: горшок был самым обыкновенным.

Сама же сестра, устроившись на кровати, занималась тем, что расплетала тонкие косички.

— Почему ты отказалась брать служанок?

— Они неплохие женщины, не хотелось убивать и их, — тонкие пальчики ловко управлялись с волосами. — Одних приставил отец, других — Теон, еще пара от жен отца и даже есть от жен Аграфа.

Винченцо хмыкнул.

— Но в целом они и вправду были весьма милы. Так что, пусть живут.

— Очень милосердно с твоей стороны.

— Скорее предусмотрительно. Трупы изрядно бы замедлили наш путь, — она дернула себя за прядку. — Помоги.

— Зачем ты вообще это заплетала?

Косички были слишком тонкими, а он давно уже вышел из возраста, когда мог с легкостью управиться с жесткими волосами Миары.

— Надо же было чем-то заняться.

— Не скучаешь?

— По чему?

— По городу. По дому. По лаборатории.

— По ней, пожалуй, скучаю.

Она уронила руки.

— Думаешь, я не справлюсь?

— Не знаю. Но оглянись. Ты готова видеть вот такое вот до конца своих дней? Мириться с вот этим вот… с городами, в которых грязь. С людьми, не ведающими, что такое почтение, не испытывающими его? С их суетой, болезнями, проблемами?

— Болезни меня как раз не пугают, скорее наоборот, — Миара выпрямила спину и закрыла глаза. — Я ведь тоже думала об этом. И ты прав, я привыкла к роскоши. К тому, что вокруг служанки и слуги, рабы, големы, все, кто готов исполнить почти любое мое желание. Но в том и дело, что почти… я устала. Устала думать, кто и кому что обо мне расскажет. И еще о том, кто и что обо мне подумает. Что решит отец. И брат. Отдадут ли меня. Продадут. Или однажды кто-то, кто-то такой, кому я верю безоглядно, уронит каплю яда в мой бокал. Я устала гадать, дозволят ли мне выйти замуж. А если позволят, оставят ли детей? Или же отберут, как только те появятся на свет? Дадут им вырасти? И в чьей семье?

Руки замерли.

Волосы у нее тяжелые, густые, цвета спелой пшеницы. От них пахнет не солнцем, но зельями и ядами.

— Ты помнишь свою мать? — тихо спросила Миара, протянув гребень.

— Нет.

— А я помню. Я очень многое помню еще из той жизни, когда у меня не было дара. Когда я была лишь одной из многих. Я не хочу такого для своих детей.

— Это того стоит?

— А ты сам? Ты разве теряешь не меньше моего?

— Нет. Сама же сказала, что меня, скорее всего, убьют. А если Теон станет во главе рода, то убьют весьма быстро.

— Верно. Знаешь, он ведь предлагал мне.

— Что?

— То же, что и остальные. Почти. Родить для него ребенка.

— У него есть дети.

Косички рассыпались. Освобожденные пряди скользили меж пальцами.

— Пока они ничем не выделяются. Старший дар имеет, но довольно-таки слабый. Средний более перспективен в этом плане, но ему определенно не хватает ума. С младшими вообще пока не понятна. У Аграфа ничуть не лучше.

— То есть, он решил, что ты родишь одаренного?

Винченцо разжал руки и убрал их за спину.

— Он принял отказ. Но дал понять, что скоро все изменится.

— Отец?

— Думаю, знает. Он многое знает, но слишком слаб, чтобы что-то изменить.

Вот уж странность. Винченцо не назвал бы отца слабым.

— Он мог бы просто дать нам свободу, — Миара обернулась. — А вместо этого дал нам шанс. Так что, дорогой братец, я как-нибудь привыкну к подобному, она потрогала грубую резьбу. В конце концов, если станет совсем уж невыносимо, то вернусь. На своих условиях.

В дверь постучали.

— Вода, госпожа, — раздался тонкий голос.

Правда, сперва внесли огромную кадку, которую торжественно установили в центре комнаты. Кадка была темной от времени, и вода вливалась в нее с шелестом.

— У вас будет кто-то, кто мог бы помочь сестре? — Винченцо бросил монету, которая тотчас исчезла в рукаве служанки. Та поклонилась.

— Защиту поставь, — бросил он.

И дверь прикрыл.

Огляделся.

Узкий коридор. Почти безлюдный. Лишь охранник вытянулся у двери, вперился преданным взглядом. Вот только и он поставлен отцом. Или братом?

Все снова сложно.

И загремели в голове барабаны. Винченцо сдавил виски, пытаясь отрешиться от этого грохота и накатившей боли. Проклятье!

— Господин? — второй охранник осторожно прикоснулся. — Вам дурно, господин?

Голос его доносился издалека, а сама фигура расплывалась.

— Устал, — Винченцо заставил себя улыбнуться. — Пройдет.

Оно и правду прошло.

Старик сидел у костра, где его и оставили. Он смотрел на тлеющие угольки и казался неподвижным. Впрочем, Миха не обманывался.

Старик слышал.

Все слышал от первого до последнего слова. Вот и что делать?

Дикарь молчал. Все это было слишком сложно для него.

— Говори, — сказал Миха, присаживаясь. Ица привычно скользнул под руку и замер. А Джеррайя, наградив мелкого раздраженным взглядом, опустился по другую сторону от Михи. Надо же, а рана затягивается с нечеловеческою быстротой.

— Если бы я желал вашей смерти, господин, — старик не повернулся в их сторону. — Я бы просто не стал тратить на вас артефакт. Я бы сказал, что его отняли разбойники. Или что он сгинул в трясине. Что разрядился, когда мы попали под удар.

— Ты меня не любишь!

— Я и не должен, — старик все-таки повернулся к нему. — Я люблю вашего отца, так как только возможно любить господина и брата.

— Он тебе не брат!

— По крови, — старик коснулся одного из многих шрамов. — Там, в проклятом месте, которое почти утонуло в болотах, в иных болотах, совсем не похожих на благословенные сии места, где нет ни тварей живых, ни тварей мертвых, мы смешали кровь свою. И произнесли клятву пред ликами богов. Пусть даже это были чужие боги, но они были! И слышали. И приняли, что кровь, что клятву. Я не забыл.

— Но… но тогда… я не понимаю!

— Мой брат давно предлагал мне оставить службу. Он был готов дать и фьеф, и имя, которое я мог бы передать своим детям. Но вот беда, боги вернули мне жизнь там, в том месте, однако забрали право давать её. И детей у меня нет.

Джеррайя шмыгнул носом и пробурчал.

— А я в чем виноват?

— Вся моя жизнь — это исполнение той клятвы. Я был рядом, когда мы вернулись на земли, что пылали пожарами, ибо люди силились остановить мор, сжигая и дома, и селения, и целые города. Но дым стлался по земле, и она становилась ядовитой, как в незапамятные времена.

Миха слушал внимательно.

— Замок был мертв. Не осталось в нем ни людей, ни собак, ни скота, ни даже крыс. И казалось, сама тьма пропитала камни. Я сказал моему брату, что место это проклято. А он ответил, что тогда найдет способ снять проклятье.

Он помолчал и добавил.

— Старый барон, когда лишь понял, что началось, позвал магов. Он отдал им все, что имел, и обещал еще больше, если они освободят земли. Маги, проклятые жадные твари. Они знали, что у де Варренов нет выхода. И решили, что это удобный случай, чтобы прибрать баронство к рукам. О да, они исполнили договор, и мор отступил. Когда опустошил почти все земли, когда не оставил никого из рода Варренов. Как им казалось. Когда же появился наследник, маги потребовали заплатить им. О да, они показали договор. И сумма, в нем указанная, была столь велика, что мой господин и брат впал в отчаяние. Однако он нашел способ.

Мальчишка отчаянно кусал губы, то ли вопросы рвались, то ли ругательства. Но главное, пока он молчал.

— Нам пришлось влезть в долги, не только, чтобы отдать магам то, что они требовали, но и чтобы вернуть земли к жизни. На это ушли годы. Твой отец взял в жены не ту женщину, которой отдано было его сердце, но твою мать, ибо за ней давали хорошее приданое. Он подписал то обязательство, ведь не было у него выбора. Он, полагавший себя созданным для войны, научился отличать рожь от пшеницы, а ту — от ячменя. Он стал разбираться в землях и налогах. Мы ставили коптильни и суконные мастерские, выискивали рабов, сведущих в мастерстве. Мы учились лить стекло и отбирать железо из руды. Мы жизнь потратили на то, чтобы возродить баронство, чтобы вернуть де Варренам и землям их былую славу! А ты… ты только и годен на то, чтобы пустить все по ветру ради каприза.

— Я… я не… не пущу! — голос мальчишки сорвался и на него отозвалась протяжным криком птица.

— Не ты ли проиграл в кости полторы сотни золотых? — поинтересовался старик. — Или запалил жеребца, которого нам доставили из Саххата? Того самого, который принес бы немалую прибыль, плодя жеребят? Что ты тогда сказал?

Джеррайя склонил голову.

— Не ты ли, ввязавшись в дурацкий спор, лишился и коня, и брони, и оружия?

— Это было дело чести!

— О да, очень много чести в том, чтобы выкупать родовой клинок у старьевщика.

— Это вообще случайно вышло!

Миха подумал и порадовался, что у него нет ни этого самого фьефа, который кому-то да нужно передать, ни наследников, этой передачей озабоченных.

— Не ты ли берешь в долг, не думая, когда и кто будет эти долги раздавать? Не ты ли одариваешь своих приятелей, просто так, по капризу, не глядя, что отдаешь в чужие руки? Не ты ли не раз и не два ссужал им денег? Хоть кто-то вернул?

— Я…

— Ты только и можешь, что говорить о том, как станешь наследником. Это будет черный день для всего баронства.

— И поэтому ты хочешь меня убить?

— Убить? — старик рассмеялся. — Мальчик, если бы я хотел тебя убить, ты был бы мертв. Для этого мне не понадобился ни клинок, ни яд. Хватило бы прикосновения.

Миха сделал заметку, что с прикосновениями тут надо быть аккуратней.

— Тогда… тогда что?

— Но, пожалуй, и вправду. Если бы не клятва, я убил бы тебя. Но кровь не простит обмана, а мой брат все еще продолжает надеяться, что ты все-таки возьмешься за ум.

— Он лучше, да?

— Твой брат? Отнюдь. Он старателен. Исполнителен. Однако в то же время хитер и подл. Он делает то, что от него ждут. И говорит то, что желают слышать. А еще он весьма ловко стравливает людей меж собой. Ты куда меньшее зло.

Мальчишка поглядел искоса. Похоже, быть меньшим злом ему не нравилось.

— Это он, да? — тихо уточнил Джеррайя. — Решил меня убить?

— Боюсь, все много сложнее.

Старик сцепил руки на впалом животе. Темная кожа. Белые шрамы. Шрамы на узор похожи, и Миха морщится, силясь разглядеть какой-то смысл в переплетении их.

Он думает, этот старик.

И смотрит.

Он вовсе не забыл, что здесь не один. Отнюдь. И говорит он не столько для мальчишки, который преисполнился обиды и теперь сопел, не имея иного способа обиду выплеснуть. Говорит он для Михи.

— Ваш фьеф весьма богат. И влиятелен. Многим это не по нраву. Да. Так что, поверьте, желающих убить вас, господин, — это было сказано с откровенной насмешкой. — Очень и очень много. А потому на вашем месте, если вы, конечно, соизволите прислушаться к словам никчемного старикашки.

Сопение стало еще громче.

— Я бы весьма озаботился сохранностью своей жизни.

— Что?

— Телохранителя найми, дурень. Или наставника.

И почему-то все посмотрели на Миху.