Глава 47

На сей раз раба Верховный выбирал тщательно, из тех, что были дики, полны сил и ярости не утратили. Этот смотрел зло. И щерился, видом своим показывая, что готов вцепиться в глотку.

Не вцепился.

Стоило коснуться, и горячая струйка чужой жизни потекла в Верховного. Теперь он не спешил, вбирая поток медленно, прислушиваясь к собственным ощущениям.

Горячо.

Пожалуй, что во рту появился сладковатый привкус, причем приторной сладости. И рука ноет, от локтя, вновь же не сильно.

Раб дернулся и осел, разрывая прикосновение. Верховный позволил. Он опустился на корточки, вглядываясь в осунувшееся лицо, выискивая на нем признаки истощения. Раб еще дышал. Ему хватило сил на то, чтобы открыть глаза.

— Унесите его, — велел Верховный. — Напоите теплым молоком с медом. Если захочет есть — накормите. Пусть отдыхает.

Надсмотрщик приложил руку к груди. Если он и был удивлен, то сумел скрыть удивление.

— Если умрет, пошлите за мной. И вообще поставьте кого понаблюдать за его здоровьем.

Ближе к вечеру раб впал в забытье. Он что-то шептал, выгибался, норовя сбросить теплое одеяло, а после корчился от холода. Когда время перевалило за полночь, он и вовсе затих. А на рассвете преставился.

Следующий, прикосновение к которому Верховный прервал еще раньше, продержался два дня.

А вот третий и оправиться сумел. Болеть болел, ослаб, но выжил.

Это было хорошо.

Правда, золотая полоска поднялась на два пальца, и это тоже что-то да значило, но Верховный пока не мог соединить слабые свои знания воедино. Пожалуй, маска могла бы ответить на его вопросы, но тревожить Императора собственными заботами Верховный не дерзнул.

Зато дерзнул выпить пленника на вершине пирамиды.

Не полностью.

На алтарь тот лег живым, и бьющееся сердце его досталось богам, как сие принято. А Верховный долго стоял и смотрел, что на мертвеца, что на город. Рука чесалась. И совесть подсказывала, что пришло время уйти, что не след уподобляться трусливым магам, которые цепляются за жизнь.

Но как оставить их?

Всех?

Теперь, когда наступило время перемен?

И подтверждая догадку небо вспорол белесый шрам. Звезда упала и погасла, умирая. Это была плохая примета.

Очень плохая.

Верховный обернулся к богам. Неужели, они оскорбились?

— Я прошу простить меня, ничтожного, — сказал он.

Боги промолчали.

Их каменные лица остались мертвы, только, пожалуй, позолота еще сильнее облупилась. Надо бы позвать мастеров, но где их взять-то? Таких, которые после, согласно обычаю, уйдут на небеса?

Плохих не пошлешь.

А хорошие и на земле пригодятся.

Верховный вздохнул, укоряя себя за неправильные суетные мысли. И спустился. Та, упавшая звезда, не шла из головы. Дурная. Очень дурная примета.

А внизу ждали.

— Господин, — посланник склонил голову, стараясь не глядеть на Верховного, на руки его, ибо одна, темная и изрезанная морщинами была в крови, а другая сияла золотом. — Император желает видеть вас.

Наверное, это было хорошо.

Уж сколько дней прошло и Верховный даже начал думать, что о нем позабыли. Но нет. Вспомнили. Понять бы к добру или нет. И все-таки примета дурная.

Очень дурная.

Он знаком поманил к себе жреца, подумав, что очень ему не хватает верного Нинуса.

— Пусть подготовят списки Исхода, — велел он.

— Какие?

— Все.

Кажется, там упоминалось что-то о падающих звездах. Хотя Верховный вполне искренне надеялся, что ошибается.

Лес. Дорога. Болота. Болота. Лес и дорога. Гнус норовит облепить, что людей, что лошадей. Запах пота, который с каждым днем становится все более едким, ощутимым. Чувство собственной слабости, ибо никому-то, помимо Ирграма, это путешествие не кажется тяжелым.

С ним больше не говорят.

Его вовсе будто бы и не замечают.

Все равно. Не привыкать. Ирграм сам знает, что слаб. И слабость эта лишь усиливается день ото дня. Что с ним сделали? Куда подевалась прежняя сила? И отчего теперь каждый вечер он падает на землю и лежит, глядя на небо.

Его конем занимаются другие.

А потом, позже, когда уже горит костер, когда над стоянкой разливается сладкий запах похлебки, вспоминают и про Ирграма. Его поднимают. Садят. Подносят к костру.

Суют в руки плошку с варевом.

И тогда он ест.

В какой-то день он так и уснул, сидя. И сквозь сон уже услышал:

— Ты уверен, что он дотянет?

— Нет, — ответил жрец. — Его тело слабо. И разум тоже. Мы ошиблись.

— И что делать?

— Средство есть. Но ему оно не понравится.

Ирграм ощутил, как на лоб легла ледяная рука неимоверной тяжести. И показалось, что еще немного и голова его треснет, расколется, а из нее потечет жидкий мозг. Но рука убралась.

И сон вернулся.

Сон был уютным, как старое пуховое одеяло. Он вернул Ирграма во времена, когда он, один из многих одаренных, верил в собственное светлое будущее и судьбу. Глупость какая. Нет светлого будущего. Ни у кого.

Из сна его выдернула боль.

Она рождалась там, в груди, где вяло стучало пронзенное жреческим ножом сердце. Ирграм хотел было закричать, но сумел лишь открыть рот. И в этот рот влилось что-то тягучее и сладкое. Он сделал глоток. И понял, что голоден.

Безумно голоден.

И еще глоток.

И еще.

— Молодец, — похвалили его и, подхватив под руки, помогли сесть. В руки сунули чашу и сдавили, помогая удержать. — Вот так. Пей. Потихоньку.

Ирграм пил.

Он сидел с закрытыми глазами, потому как солнце вдруг показалось невыносимо ярким, и пил. Глоток за глотком, боясь одного, что эта ароматная сладкая жижа иссякнет.

Это и случилось.

— Как вы себя ощущаете? — осторожно поинтересовался жрец. И отер губы Ирграма влажным полотенцем.

— Неплохо. Я заболел?

— Пожалуй, что так. К сожалению, мы вынуждены были спешить и оттого все пошло немного не так.

Глаза Ирграм все-таки открыл.

Свет больше не причинял боли. Да и чувствовал он себя много лучше. Грудь саднила. И боль шла откуда-то изнутри. Пальцы коснулись кожи, нащупав толстую гусеницу рубца. Свежего.

— Пришлось кое-что сделать, — жрец улыбнулся так искренне и светло, что щека дернулась.

— Что?

— Полагаете, вам нужно это знать?

— Да.

— Что ж… — Нинус задумался, правда, ненадолго. — Возможно, так и к лучшему. Когда вы отдали свою жизнь и сердце в дар, то дар этот был принят и возвращен. И оставайся вы на землях мешеков, вы не ощутили бы никаких неудобств. Напротив. Вы жили бы долго, не зная болезней. Ваше тело избавилось бы от многих слабостей, свойственных обычным смертным, вы обрели бы немалую силу. Во всяком случае так говорят свитки.

Звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— А взамен?

— Взамен — верность и служба, — жрец сидел на корточках. Он был бос. И ноги его покрывал толстый слой пыли, отчего казались они черными. — Давным-давно, во времена, которые ныне забыты и сама память о них стерта, и даже лучшие, сведущие люди лишены её, мир был сложен и жесток. Мне самому о тех временах поведали люди, коии полагали, что весьма скоро может случится так, что времена эти вернутся.

Он дышал спокойно и ровно. А Ирграм слышал, что дыхание это, что стук сердца. Стук завораживал. Он казался песней.

— Эти люди…

— Чистая кровь, — Ирграм облизал губы. — Я слышал. Одного из них. В допросной. Меня позвали. Тогда. Ты позвал. Так?

— Так, — жрец чуть склонил голову. А сердце его билось все так же ровно.

— Они убили. Всех там. Проклятьем. И девочку эту тоже. То есть, не убили, но из-за них она пропала.

— Все совершают ошибки.

— Ты один из них?

— Нет, — и снова ровный стук сердца, который понятен лучше слов. — Они искали пути ко мне. И потому приносили некоторые книги. Я читал. Признаюсь, не думал, что книги эти будут полезны.

— А… верховный?

— Он не читал. Его полагали чересчур старым и, как понимаю, преданным. Они ошиблись. Я не преступил бы свое слово и свою веру, но больше это не имеет значения. Важно лишь то, что мне удалось узнать. Так вот, когда-то давно, когда дети Цапли были сильны, а мир жесток, когда благословенная кровь возвращала к жизни проклятые земли, Императору служили особые воины. Алая сотня.

Ирграм издал нервный смешок.

— Они были свирепы. Быстры. Неуязвимы. Каждый был способен одолет десяток обыкновенных воинов…

— Я и с одним не справлюсь. Без дара. Если ты про это.

Жрец чуть склонил голову.

— Думаю, лишь пока. Ты меняешься.

— И кем я стану?

— Сложно сказать. Те свитки, в них были истории, больше похожие на сказки. О сыне бедняка, который так желал служить Императору, что взошел на вершину пирамиды и сам положил свое сердце к ногам богов, а после спустился, ибо великий дар жизни был возвращен ему. А с ним и сила. И право встать за плечом Императора, оберегая благословенную кровь.

— И чем он заплатил за такое счастье?

Не может быть, чтобы не было цены. У всего есть. А уж у возвращенной жизни и подавно.

— Я бы хотел иметь ответ. Но эти истории, они и вправду во многом вымысел. Он служил верно три раза по сто лет. И каждую луну на ложе его всходила новая дева.

Вот только дев Ирграму не хватало.

— Чтобы одарить его своей силой и жизнью.

Он подавил тяжкий вздох.

— Правда, те, кто вернул сии свитки, полагали, что дело не столько в девах, сколько в их крови, — доверительно произнес жрец. — А как выяснилось, то и мужская годна.

Он явно знал больше, чем сказал. Но спрашивать бесполезно. Ирграм коснулся шрама, который стал будто бы меньше.

— Слеза неба длит существование, — подтвердил его догадку жрец. — И плоть разумных.

— Плоть?

— Пока хватило крови.

Ирграм облизал губы, вспоминая сладкий вкус её. И вновь. Ни страха. Ни сожалений. Кровь? Крови в этом мире всегда было слишком много.

Жрец поднялся на ноги.

— Последнее. Даже на землях мешеков боялись возвращенных к жизни.

— Я понял, — Ирграм тоже встал.

Слабость отступила. Он слышал, как ровно и довольно медленно, словно нехотя, бьется его собственное сердце. И рядом, отзываясь на это биение, пульсирует огонь. Ирграм накрыл его рукой.

Слеза неба.

Живая слеза неба. Драгоценность, которую ему просто… отдали? Истратили на ничтожного? Пусть даже и был он нужен, но не настолько же?

— И еще. Все свитки говорят об одном. Те, кто единожды испробовал крови, не способны далее жить без нее. А порой и вовсе впадают в безумие. Надеюсь, с вами сего не случится.

Ирграм постарается.

Он никогда еще не чувствовал себя настолько благоразумным.

Стоило отъехать от замка, и дышать разом стало легче. Барабаны в голове и те смолкли, что было совсем уж хорошо. А игла, сделав поворот в вязкой воде, замерла, указывая куда-то на север.

— Знаю, — сказал Арвис, который на мага поглядывал с немалым подозрением, да и вовсе показывал, что вынужден мириться с его присутствием, но на самом деле это присутствие вовсе излишне. — Есть в тех местах деревенька. К утру доберемся.

Не обманул.

Шли и ночью, благо, дорога к этой самой деревеньке тоже имелась. Как дорога. Широкая тропа, пролегшая через куцый лесок, по краю болота и дальше, сквозь луга. Лошади то переходили на рысь, то снова на шаг. И мерное движение убаюкивало. Винченцо даже позволил себе погрузиться в полузабытье, из которого выпадал лишь затем, чтобы свериться с иглой.

Та, если и отклонялась от избранного направления, то ненамного.

А ближе к рассвету, когда над болотами поднялся туман, игла совершила оборот и замерла. От тумана фонило силой, и ощутил это не только Винченцо. Первыми забеспокоились лошади. Заплясали. И массивный жеребец Арвиса попятился, явно не желая иметь с туманом ничего-то общего. Где-то там, в молочной взвеси, раздались печальные волчьи голоса, и Винченцо убрал ставший бесполезным маяк в седельную сумку.

Он сосредоточился, пытаясь понять, сколь опасна эта, разлитая по-над травами, сила. Однако враждебности не ощутил. Скорее уж сила просто была.

Существовала.

И даже не сама, скорее уж эхо её, растворенное в тумане, принесенное им, дабы окончательно развеяться под первыми лучами солнца.

Арвис скомандовал остановку. И желающих спорить не нашлось.

Лошадей не расседлывали и даже подпруги не ослабили, но свели вместе. Люди и те чувствовали неладное. Смолкли разговоры. Зато показалась честная сталь, которая вряд могла бы принести что-то помимо успокоения. Но и этого довольно.

— Туман не опасен, — произнес Винченцо, вбирая разлитую силу. Пальцы покалывало. И появилось такое хорошо знакомое желание смеяться, кружиться в танце, сделать что-то безумное. Силы было много. Куда больше, чем он мог бы поглотить.

— Может, и так, — Арвис, прищурившись, вглядывался вперед. — Но лучше погодить.

Туман густел. Он ложился тяжелыми пуховыми покровами, пробирался к ногам, укутывал и людей, и лошадей. И вскоре стал столь плотным, что ничего-то нельзя было разглядеть на расстоянии вытянутой руки.

Винченцо возвел защитный купол.

Отчего бы и нет? Силы пополнить легко, а вот там, в тумане, мало ли, что может скрываться? И будто отвечая на невысказанную мысль, кто-то рассмеялся. Так радостно, счастливо, что по спине побежали мурашки. Люди сдвинулись плотнее и молча, выказывая немалый опыт, взялись друг за друга.

Верно.

Так проще понять, если кто-то, обеземев, решит откликнуться на зов. А звать будут. Опасен не туман, но твари в нем.

И хныканье, разавшееся рядом, подтвердило догадку.

— Это нежить, — поспешил сказать Винченцо. — Не слушайте её.

— Да знаем, — Арвис впервые поглядел без неприязни.

— Я поставил купол. Он защитит. Если останемся внутри.

Кивок.

И молчание.

Хныканье раздается то тут, то там. Туман колыхался. Иногда в нем скользили тени, но то ли мерещились они, то ли твари уже сталкивались с людьми и предпочитали добычу попроще, но пробовать купол на прочность они не решались.

Время шло.

И туман бледнел. Сперва он сменил цвет, сделавшись желтым, будто кто-то пролил в него краску. После побледнел, выцветая.

— Солнце, — выдохнул Арвис с немалым облегчением.

Солнце.

Оно выбиралось из леса медленно, растапливая окрестную муть. И твари поспешили убраться. Те, кто жил в тумане, избегали яркого света.

— И часто у вас тут такое? — поинтересовался Винченцо, однако купол не убрал. Пусть и лошади успокоились, и люди ожили, но туман еще не откатился.

— Случается.

— Это от проклятой башни, — сказал кто-то из стражников. А кто — Винченцо не разглядел. — Она колобродит. В нонешнем году уж третьего раза как. Зачастила.

И стражники закивали, соглашаясь, что третий раз — это как-то совсем чересчур.

— Бабка сказала, что в мертвый год тоже так было. Туман, туман, а потом раз и хвороба.

— Будто она у тебя знает.

— А знает! Она ж тогда аккурат замуж вышла. В Межевичи. Тем и спаслась. А кто из родни был, так все, — стражник махнул рукой. — Уже потом господин барон ей наследство, стало быть, отдал. Ну и назад возвернулась. Вот. А про туман помнила.

Винченцо поежился.

— Хватит трепаться, — Арвис убрал клинок в ножны. — Господин барон ждет.

И разговоры смолкли.

Деревенька появилась сизым мороком. Высоким тыном, за которым проглядывались крыши домов. Одним краем своим она стояла на окрестных полях, другим побиралась к самой реке, нависая над той старыми сараями. Их заметили. И засвистели мальчишки, упреждая об опасности.

Засуетились люди.

Заволновались.

И успокоились, разглядев баронский штандарт. Хотя суета все одно продолжилась. Винченцо прищурился. Обыкновенное поселение. Но довольно богатое. Люди не выглядели изможденными, да и вовсе пахло здесь не только навозом и человеческими испражнениями, но еще дымом, железом и хлебом.

Выходит, хозяином покойный барон был неплохим.

Жаль, что так получилось.

А навстречу отряду уже спешили.

Винченцо придержал лошадь, позволяя замковой страже пойти вперед. Опасности он вновь не чувствовал, зато понял, насколько лишним будет здесь и сейчас.

Вот мужчина в расшитой алыми нитями одежде кланяется и что-то говорит Арвису.

А тот слушает.

Задает вопрос.

Мужчина, надо полагать, местный староста, машет рукой в напревлении к деревне. А из ворот выходят новые люди.

Мальчишка в деревенской одежде, которая, правда, сидела на нем так, что становилось очевидно — привык он к другому. И еще один, смуглокожий и темноволосый. Мешек? Винченцо привстал на стременах, пытаясь разглядеть этакое диво.

Полукровка?

В любом случае, Миара будет рада.

Еще старик с худым лицом и мрачным взглядом. Но его Арвис признал. Поклонился. И старик ответил поклоном. А потом… Винченцо даже решил, будто примерещилось.

После тумана.

Да быть того не может!

Не может, и все тут. Но весело застучали в висках барабаны, конь, повинуясь всаднику, попятился, а в душе появилось острое желание оказаться где-нибудь подальше.

От деревушки.

От человека, что вперился в Винченцо взглядом. Узнал? Несомненно. Вот губы его дрогнули, растягиваясь в улыбке. А в глаза появилось что-то до боли нехорошее.

— Ну что, — это Винченцо прочел по губам. — Вот и свиделись, маг. Здравствуй, что ли?