Глава 1

Нея

Ночью выпал снег — редкое, почти забытое чудо для этих мест. Крупные белые хлопья медленно кружились за мутным стеклом, ложась на голые ветви, покосившийся забор и дряхлую крышу, словно кто-то решил хотя бы на несколько часов укрыть этот забытый богом уголок нездешней, чистой зимой.

Деревня Огнеевка затерялась среди бескрайних равнин так надежно, будто мир однажды просто забыл о её существовании. С одной стороны её лениво огибала неглубокая речушка Сивка, а с другой земля неожиданно обрывалась крутым оврагом. За этой чертой, у самого горизонта, тёмной неровной стеной поднимался лес. До него было не меньше нескольких километров, но Нея всегда безошибочно ощущала его присутствие — даже с закрытыми глазами, даже во сне. В ясную погоду она могла различать кроны вековых сосен, а по вечерам чаща сливалась с небом в единый тёмный массив, и тогда казалось, будто стоит сделать лишь шаг за край оврага — и лес тихо позовёт её по имени.

Девушка часто ловила себя на том, что неотрывно смотрит в ту сторону, словно там осталась часть её самой — потерянная так давно, что она не помнила её на ощупь. Это чувство жило внутри столько, сколько Нея себя помнила: тихое, упрямое, похожее на занозу, которую невозможно вытащить. Иногда ей мерещилось, будто утренний ветер приносит оттуда едва различимый запах хвои и мокрой земли, хотя рассудок твердил, что расстояние слишком велико. В такие минуты сердце начинало биться чаще, а грудь сжимала болезненная тоска — светлая и вместе с тем невыносимая.

Отец строго-настрого запрещал ей даже приближаться к оврагу.

— Там опасно, — повторял он каждый раз, едва замечая её взгляд, устремлённый к далёким деревьям.

Нея никогда не спорила. Лишь удивлялась, почему его голос в эти моменты становился не сердитым, а испуганным — словно он боялся не того, что она оступится и упадёт, а того, что она уйдёт и больше никогда не вернётся.

Девушка тихо вздохнула и отвернулась от окна. В доме царила звенящая тишина, в которой чётко слышалось только потрескивание остывающих углей да редкий глухой стон крыши под тяжестью свежего снега.

Отец снова уехал.

Он исчезал с пугающей регулярностью, строго раз в месяц. Осторожно извлекал у неё каплю крови, прятал пробирку в потёртый кожаный саквояж и уезжал на несколько дней. В детстве Нея верила, что он везёт её анализы в далекий большой город, где живут умные врачи, способные найти лекарство от её странного недуга, и терпеливо ждала его с хорошими новостями. Но отец неизменно возвращался молчаливым, истощённым и лишь обречённо качал головой, пока однажды она просто не перестала задавать вопросы.

Когда-то, еще до появления в Огнеевке, Андрей Сергеевич служил военным врачом. О той поре он почти не распространялся, лишь изредка роняя короткие фразы, после которых надолго уходил в себя. Впрочем, Нее и без слов хватало взгляда на его твёрдые, умелые руки. Они уверенно находили пульс, без суеты останавливали кровь и не дрожали перед чужой болью — эти руки знали, как спасать жизни, хотя и не научились обнимать дочь так часто, как ей того хотелось.

Вся его жизнь состояла из непрестанного труда: скромная зарплата деревенского фельдшера, военная пенсия да редкие подработки почти полностью уходили на маленькие горькие таблетки для Неи. Без них, как уверял отец, её сердце однажды просто перестанет биться. Врождённая болезнь, доставшаяся ей неизвестно от кого, раз в несколько недель напоминала о себе слабостью в конечностях и тяжестью в груди, и тогда из шкафа доставалась знакомая жестяная банка. Отсчитывалось ровно столько пилюль, сколько нужно — ни одной больше, ведь лишних денег в их семье не водилось никогда. Выбор между новой курткой и очередным пузырьком лекарств перед ними просто не стоял.

Нея вздохнула и посмотрела на свои ладони. Семнадцать лет. Именно столько исполнилось ей сегодня, и, как и прежде, этот день прошёл в полном одиночестве. Она почти привыкла к этому, как привыкают к старой боли, ставшей со временем частью тебя. И всё же в самом дальнем уголке души каждый год теплилась крошечная надежда на чудо. В детстве она представляла себе пышный торт со свечами, яркую коробку с бантом и шумную компанию друзей, чьи имена знала бы наизусть — хотя друзей у неё не было никогда.

«Если бы у меня была мама, всё наверняка сложилось бы иначе», — иногда думала она без обиды, ведь понимала, что отец любил её всеми силами души, просто некоторые вещи мужчины не умеют выражать словами.

Она любила его — угрюмого, молчаливого, пахнущего дорогой и антисептиком — той искренней, безусловной любовью, которая бывает только у детей, выросших в замкнутом мире. Изредка он прижимал её к себе так крепко, что перехватывало дыхание, и в эти мгновения в его глазах блестели слезы, которые он тут же смущённо прятал. По-другому проявлять нежность он не умел.

Сегодня перед отъездом он задержался на пороге дольше обычного. Посмотрел на неё так пристально и странно, что Нея на мгновение поверила: вот сейчас он вспомнит, улыбнётся и скажет то самое главное слово. Но мужчина лишь тяжело вздохнул, будто подавив несказанное признание, схватил саквояж и шагнул за дверь, в белую круговерть снега.

Оставлять дочь одну на долгое время отец опасался, поэтому на период его отлучек Нея перебиралась к бабе Аксинье — единственной женщине во всей деревне, которой он доверял без оглядки.

Старуха встретила её тепло, как и всегда: прижала к груди, обдав родным запахом топлёного молока и сушёных трав, и тут же усадила за стол с блюдцем душистого мёда, будто пытаясь сладостью компенсировать недостающие свечи на так и не испечённом именинном торте. За окном густели сумерки, в печи весело пощёлкивали дрова, и под этот уютный гул Нее почти удалось забыть о своем тихо прошедшем празднике.

Темнота накрыла Огнеевку резко и без предупреждения. Баба Аксинья тихонько напевала под нос какую-то бесконечную старинную песню, гремя чугунками, когда в сенях внезапно раздался торопливый стук, и дверь настежь распахнулась.

На пороге, тяжело хватая ртом воздух, замер дядька Фрол. За расстёгнутый воротник ему набился снег, а лицо казалось мертвенно-белым.

— Беда, Аксинья Петровна, — выдохнул он, и Нея, ещё не услышав ни единого слова целиком, вдруг почувствовала, как у неё похолодели кончики пальцев, точно тело узнало раньше разума. — На трассе, у поворота на Стеклянку, машину Андрея Сергеевича снесло в кювет. Гаишники сказали — насмерть. Сразу.

Слова влетали в натопленную избу медленно и тяжело, отказываясь складываться в единый страшный смысл. Нея слышала каждый звук в отдельности, но разум восставал против них.

Отец. Машина. Насмерть.

Это казалось чудовищной ошибкой, бессмысленным набором букв, ведь ещё утром человек с тёплыми, уверенными руками стоял в дверях и смотрел на неё с такой безграничной, пусть и невысказанной любовью.

Баба Аксинья ахнула, всплеснула руками и тяжело опустилась на лавку, прижав ладонь к губам.

А Нея так и осталась стоять посреди комнаты — семнадцатилетняя девчонка, чья тихая, годами бережно хранимая надежда в одно мгновение рассыпалась в прах.

За окном безмолвно валил снег, а в голове Неи билась лишь одна ледяная, окончательная мысль: отныне ей больше некого ждать домой.