Глава 2

После похорон

Андрея Сергеевича хоронили на третий день.

Снег к тому времени перестал казаться зимней сказкой — он валил непрерывно, ровно и равнодушно, будто небо вознамерилось намертво похоронить под собой весь этот забытый край. Деревенский погост ютился на пригорке за старой церковью, и узкую тропу к свежевыкопанной яме мужикам пришлось дважды расчищать лопатами, прежде чем сквозь сугробы удалось пронести гроб.

На прощание собралась едва ли не вся Огнеевка — впрочем, вся она легко уместилась бы на одной ладони. Баба Аксинья на протяжении всей службы крепко сжимала онемевшие пальцы Неи, будто опасалась, что ледяной ветер подхватит девушку и унесёт прочь вслед за снежной круговертью. Батюшка монотонно и привычно отчитывал заупокойную — наверное, далеко не первую за эту суровую зиму. А Нея стояла, неотрывно глядя на отвалы свежей земли вперемешку со снегом, и никак не могла заставить себя осознать: человек, чьё тепло она чувствовала ещё три дня назад, теперь лежит в этой темной ледяной глубине.

За всю службу из её глаз не выкатилось ни единой слезинки. Слёзы заледенели глубоко внутри ещё в ту минуту, когда дядька Фрол переступил порог избы, превратившись в тяжелый, неподвижный ком под сердцем. Когда подошла её очередь бросить прощальную горсть земли, пальцы дрогнули, выронив влажные комья. Нея наклонилась заново — и в это мгновение из-за оврага долетел долгий, тоскливый порыв ветра. Или... ей лишь показалось, что это был не ветер, а далёкий, рвущий душу волчий вой?

Девушка замерла.

Вскинув голову, она невольно вгляделась туда, где за белёсой пеленой снегопада едва угадывалась тёмная стена леса. На несколько бесконечных секунд её прожгло странное, дикое чувство: оттуда, из чащобы, на неё кто-то смотрит. Смотрит прямо сквозь разделяющие их километры, молча, затаив дыхание, будто ожидая от неё ответа на свой призыв. Но порыв стих так же внезапно, как и поднялся, и над пригорком снова повисла глухая тишина.

Очнувшись, Нея заметила, что погост опустел.

Люди торопливо расходились по домам. Кто-то крестился у резных ворот, кто-то перешептывался, пряча взгляды. Баба Аксинья помешкала, словно порываясь сказать что-то совсем особое, но так и не решилась, опустив голову. Дядька Фрол мял в руках шапку у свежего холмика, затем тяжело вздохнул и неторопливо побрёл в сторону деревни.

Вскоре у заснеженной могилы не осталось никого, кроме Неи.

Она простояла так ещё долго, не в силах сдвинуться с места. Всё происходящее казалось чудовищной ошибкой. Ей казалось, будто отец просто задержался на дежурстве, а односельчане по роковой ошибке сотворили этот страшный обряд. Нея до боли в ушах вслушивалась в тишину, ожидая, что сейчас раздастся его спокойный, чуть хрипловатый голос:«Ну чего застыла? Замёрзнешь ведь, иди в дом».

Но ответа не было. Только снег бесшумно ложился на свежий холм.

Наконец девушка повернулась и побрела по затоптанной тропинке к деревне. Каждый шаг давался с трудом, словно вместе с отцом на этом пригорке навсегда осталась часть её собственного тела.

Изба встретила её не просто тишиной, а какой-то звенящей, стерильной пустотой, будто из комнат разом выкачали весь воздух.

— Пап, я дома… — произнесла Нея в сторону кухни, повинуясь многолетней привычке.

Слова мгновенно утонули в безмолвии. И только тогда её окончательно накрыло осознание: больше никто не откликнется, не звякнет чайником и не выйдет навстречу, вытирая руки полотенцем.

На вешалке в коридоре всё так же висела его рабочая куртка. На столе лежали очки в роговой оправе — он всегда снимал их перед ужином и вечно забывал, куда положил. На краю печи стояла его любимая кружка со сколотой ручкой, из которой он каждое утро пил крепкий чай. Нея поднесла её к груди — глиняный бок всё ещё казался тёплым. Казалось, еще вчера он держал её в руках, наливал кипяток, жил.

Девушка потянулась к рукомойнику, чтобы вымыть её, но рука замерла в воздухе.

«Не надо. Пусть останется. Вдруг... вернётся?»

Понимая всю глупость этой мысли, она бережно поставила кружку ровно на то же место, сделала шаг назад, медленно сползла по дверному косяку на пол и впервые за эти трое суток беззвучно, горько зарыдала.

Через два дня в дверь постучали.

Нея вздрогнула и выронила тряпку. На одно безумное мгновение сердце метнулось в груди:отец вернулся, опять забыл ключи!Она даже сделала два быстрых шага к сеням, пока ледяной разум не вернул её в реальность.

На пороге стояли двое. Женщина в строгом пальто, нервно прижимавшая к груди пухлую синюю папку, и грузный мужчина с потёртым портфелем, который беспрестанно стряхивал с рукавов налипший снег, избегая встречать взгляд хозяйки.

— Нея, — женщина переступила порог, бегло осмотрев скудную обстановку избы, и в её голосе проскользнула сдержанная, официальная жалость. — Мне очень жаль, но мы обязаны объяснить тебе, что будет дальше.

Она раскрыла папку и зашуршала документами, будто напечатанные строчки могли защитить её от тяжести этого разговора.

— Дом, в котором вы проживали с Андреем Сергеевичем, являлся муниципальным жильём. Ему выделяли его как служебное, на период работы фельдшером. В связи с его кончиной… — она сделала паузу, подбирая формулировки, — закрепить этот объект за тобой мы не имеем права.

Нея смотрела на незваную гостью, медленно осмысливая чужие, сухие слова.

— То есть… — её голос прервался на полушепоте. — Вы меня выселяете?

Мужчина наконец поднял глаза от своего портфеля.

— По закону — да. Жильё требуется новому специалисту.

В комнате сделалось так тихо, что стало слышно, как в печи осыпается зола.

— Мы дадим тебе три дня, чтобы собрать вещи, — добавила чиновница, избегая смотреть девушке в лицо. — Затем тебя направят в областной распределительный центр — до решения опекунского совета. Тебе ведь семнадцать?

Нея молча кивнула.

— Вот и отлично. До совершеннолетия остался неполный год, — проговорил мужчина с едва уловимым облегчением, будто это обстоятельство снимало с них остатки вины.

Дом, в котором она выросла, где знала каждую трещину на потолке и каждый скрип половиц, в один миг превратился в чужие квадратные метры.

Следующие три дня превратились в странный, заторможенный сон. Всю свою жизнь Нее предстояло упаковать в один-единственный отцовский чемодан — старый, с потёртыми кожаными уголками и потемневшими латунными замками.

Вещей у неё было немного, но сборы затянулись: каждый предмет превращался не в имущество, а в живой осколок памяти. Взяв из шкафа отцовский свитер крупной вязки — пахнущий махоркой, антисептиком и тёплым костром — Нея уткнулась в него лицом. Задохнувшись от подступившей боли, она отбросила его обратно, будто обжёгшись. Но через минуту всё же вернулась, аккуратно сложила и уложила на самый верх чемодана.

На дверном косяке её комнаты темнели робкие карандашные засечки.

Семь лет. Десять. Тринадцать. Шестнадцать— последняя черта была сделана ровно год назад.

Нея подошла к косяку и встала к нему спиной, как делала это каждый день рождения. Убрала за уши выбившиеся белые пряди, выпрямилась и подняла ладонь к макушке, отмеряя свой новый рост.

Комната вокруг замерла.

Некому было положить сверху плоскую линейку. Некому было проворчать с показной строгостью:«Да не крутись ты, опять на полсантиметра скривила».

Рука Неи медленно опустилась. Пальцы ласково, прощально провели по шероховатым отметинам на древесине.

Не для того, чтобы проверить рост.

Так она прощалась. С этим домом. С не прожитым до конца детством. И с человеком, который когда-то оставлял эти черточки своей уверенной и тёплой рукой.