Глава 3

Последняя запись

На второй день сборов Нея наконец решилась открыть отцовский шкаф — тот самый, чей замок в детстве казался неприступным. В прошлые годы, пока отец был на дежурствах, она иногда пыталась отыскать ключ, надеясь найти там какую-то семейную тайну. Но отец, заставая её за этим занятием, лишь слегка улыбался и мягко останавливал:«Откроем вместе. Когда придёт время».

Время пришло, но открывать шкаф пришлось в одиночестве. Дверца поддалась без сопротивления, с тихим, прощальным скрипом.

Внутри царил педантичный порядок. На верхних полках строгими рядами выстроились стеклянные аптечные флаконы — ни одного лишнего сантиметра, ни капли хаоса. А прямо по центру лежал потёртый блокнот в клеёнчатой обложке.

Нея бережно взяла его, пару секунд не решаясь раскрыть — будто переступала порог чужого, запретного мира. На первой же странице её встретил почерк: ровный, мелкий, отточенный. Совсем не тот, каким отец черкал ей торопливые записки на столе. Это был почерк скрупулёзного, бесстрастного врача.

Наблюдение № 1.

Возраст — 3 месяца.Вес соответствует норме.Сердечный ритм стабилен.Препарат введён.Реакция организма удовлетворительная. Сон спокойный.Повышенной чувствительности к внешним раздражителям не отмечено.Следующее обследование — через тридцать дней.

Нея перелистнула страницу. Пальцы едва заметно дрогнули.

Наблюдение № 2.

Возраст — 4 месяца.Аппетит хороший.После введения препарата — кратковременный скачок температуры.Состояние стабилизировалось самостоятельно.

Она начала быстро, почти в панике пролистывать пожелтевшие листы. Даты сменяли друг друга, отмеряя года.Пять месяцев. Год. Три года. Девять лет.Между строчками медицинских показателей изредка проскальзывали короткие, тревожные заметки:«Ночной приступ повторился. Дозировку пришлось увеличить»или«После инъекции наблюдается вялость».

Странное, липкое чувство закралось в грудь. Отец никогда не рассказывал, что долгие годы вёл хронику болезни одного ребёнка.

Под конец дневника почерк заметно изменился — буквы стали крупнее, линия дрожала, словно рука человека, держащего ручку, с каждым годом всё сильнее уставала под тяжестью невидимой ноши.

Последняя запись отделялась от сегодняшнего дня всего на пару недель.

Возраст — 16 лет.

Состояние удовлетворительное.Запас препарата рассчитан приблизительно на четыре недели.Дальнейшее...

На этом слове фраза оборвалась. Линия съехала вниз, будто врача что-то отвлекло, и он отложил ручку, рассчитывая закончить позже.

Нея сжала блокнот, чувствуя, как в горле встаёт сухой ком. Шестнадцать лет. Четыре недели запаса таблеток. Это была не чужая история болезни. Это былаеёжизнь, записанная сухим языком лабораторных отчётов.

Когда она уже собиралась убрать дневник, между страниц выскользнули два снимка и бесшумно упали на пол.

Первое фото оказалось старым, чёрно-белым. На нём замерли молодые мужчины в военной форме. Нея долго всматривалась в строгие лица, пока с удивлением не узнала отца. Узнала и замерла: на снимке он стоял с расправленными плечами, с прямым, гордым взглядом — без той сгорбленной, давящей усталости, с которой она привыкла его видеть.

Второе фото было совсем маленьким, с потёртыми угловыми изломами. На нём отец улыбался — открыто, искренне, по-настоящему смеясь. Рядом с ним стоял высокий, широкоплечий мужчина с волевым подбородком, а между ними, цепляясь за их руки, хохотала кудрявая девчушка лет четырёх, зажмурив глаза от солнца.

— Чья-то семья... — тихо прошептала Нея, инстинктивно прижимая ладонь к тому месту под рёбрами, где всё настойчивее кололо непонятное, тревожное чувство.

На обороте не было имён. Лишь в самом углу темнело крошечное расплывшееся пятнышко — то ли от давней капли воды, то ли от слезы.

Бережно вернув фотографии в дневник, Нея заставила себя продолжить осмотр. На самом дне шкафа, под стопкой слежавшихся бинтов, пальцы наткнулись на что-то твёрдое. Это оказался небольшой деревянный сундучок. Потемневшая древесина пошла трещинами, а маленький навесной замочек покрылся окислившимся зелёным налётом.

Она легенько встряхнула его — внутри глухо перекатился какой-то тяжёлый предмет.

Нея принялась судорожно искать ключ. Перерыла карманы отцовского пальто, перевернула ящики стола, заглянула за книги и под матрас, но находила лишь пыль, старые рецептурные бланки и пуговицы. Замочек был нетронут.

Поняв, что отец прятал этот ящичек с особым тщанием, Нея не стала ломать дерево. Она просто обернула сундучок его старой байковой рубашкой и спрятала на самое дно чемодана.

Рейсовый автобус до райцентра ходил по вторникам. В то утро Нея стояла на остановке задолго до рассвета, сжимая в озябшей руке ручку чемодана.

Баба Аксинья пришла перед самым приходом машины. Накинув на плечи серый пуховый платок, она тяжело дышала от быстрой ходьбы. Не говоря ни слова, старуха взяла Нею за руку и сжала её пальцы с той же отчаянной силой, что и на кладбище.

— Спасибо вам... — тихо произнесла Нея, чувствуя, как подступают слёзы. — За то, что были рядом.

Старушка качнула головой, сглатывая подступивший ком.

— Не меня благодари, доченька. Отца своего. Он моего старика из небытия вытащил, когда того зимой у оврага нашли. Врачи руками разводили, а Андрей Сергеевич трое суток от его койки не отходил. Я себе тогда зарок дала: пока дышу — за его девку горлом стоять буду.

Нея не нашлась, что ответить, лихорадочно сглотнув слюну. Пальцы в кармане пальто нащупали старый ключ от их избы — с поцарапанным синим пластиковым набалдашником. Вытащив его, она молча вложила металл в ладонь бабы Аксиньи.

— Возьмите. Мне он больше не пригодится.

Старуха лишь молча сжала ключ в кулаке и прижала к груди.

Из-за поворота, оглашая окрестности рокотом двигателя, выехал старый автобус. Тормоза визгливо скрипнули, и двери с грохотом распахнулись.

— Пора, милая, — прошептала Аксинья.

Нея ступила на обледенелую подножку, но в последний момент не удержалась — обернулась и крепко, до хруста обняла старушку, уткнувшись носом в пахнущий печным дымом платок.

— Береги себя, девонька, — пробормотала баба Аксинья, гладя её по белым волосам.

Заняв место у промёрзшего окна, Нея поставила чемодан на колени. Мотор взревел, и автобус тяжело тронулся с места. За окном поплыли знакомые панорамы: провалившаяся крыша сельсовета, родное крыльцо, серая фигурка бабы Аксиньи, осенявшей крестным знамением дорогу вслед уезжающим, пока её не скрыла снежная пелена.

Автобус набирал ход, огибая овраг. Нея прижалась лбом к холодному стеклу, прощаясь с прошлой жизнью, как вдруг её взгляд зацепился за дальнюю опушку.

Там, прямо на границе между глубоким снегом и тёмными елями, стояла огромная фигура. Это не было деревом или пнём. У самого края чащи замер крупный, иссиня-чёрный зверь. Он стоял абсолютно неподвижно, высоко подняв голову, и его силуэт чётко выделялся на белом фоне.

Нея замерла, не смея дышать. Сквозь разделяющее их расстояние она физически ощутила на себе этот тяжелый, пристальный, нечеловеческий взгляд.

Машина качнулась на ухабе, заходя на вираж, и на секунду ветки елей перекрыли обзор. Когда Нея снова вгляделась в ту точку, опушка была пуста. Лишь одинокая лапа старой сосны отряхивала с себя налипший снег.

«Показалось… Сил нет, вот и мерещится всячина», — мысленно убеждала себя девушка, пытаясь унять бешено заколотившееся сердце.

Но на самом дне души уже поселилось липкое, необъяснимое предчувствие: вместе с этой дорогой начиналось нечто большее. Казалось, сама судьба оторвала её от родного дома и теперь неотступно вела вперёд.