Глава 7
Я задерживаюсь, наблюдая за легкой фигурой Агнес, пока она спокойно и непринужденно идет по коридору с бельевой корзиной на правом бедре.
Но в этом нет ничего спокойного или непринужденного.
В моем животе трепещет дрожь, странное пламя предвкушения и ужаса. Окажется ли Рен Флетчер той версией, которую я представляла себе, когда была маленьким ребенком и росла, а его фотография была крепко зажата в моих маленьких ручках? Тихим, но добрым человеком, который подхватывал меня на руки и подбрасывал в воздух после долгого дня пилотирования самолетов?
Или я столкнусь с той версией, которой он стал позже, после того, как разбил мне сердце? Настоящей версией. Тем, кто никогда не пытался узнать меня.
– Итак? Как все прошло? – Агнес прислоняется к стене, ведущей на кухню, спиной ко мне. Как если бы это был еще один обычный день.
– Они получили свои припасы, – отвечает глубокий мужской голос с нотками ехидства.
Где-то глубоко внутри меня поднимается странное чувство дежавю. Я уже слышала этот голос. Много лет назад, через телефонную трубку, передаваемый по тысячекилометровым проводам, изредка оттеняемый помехами и намеком на эхо. Скорее всего, когда я спрашивала его, что он делал в тот день.
– А лоси?
Рен отвечает слабым смешком, и это вызывает дрожь в моем позвоночнике, потому что этот звук мне тоже знаком.
– В конце концов они отогнали их с песчаной отмели на восток. Хотя это заняло у них много времени. Мне почти пришлось развернуться.
Тишина длится в течение одного… двух… трех ударов сердца.
А затем…
– Итак?
Одно слово с таким тяжелым значением.
– Она в своей комнате, обустраивается. Джона был занозой в заднице.
Еще один смешок.
– А когда он таким не был?
Если мой отец и сердится на Агнес за то, что она притащила меня на Аляску, он хорошо это скрывает.
– Ладно… Я отпущу тебя и поздороваюсь.
Агнес исчезает в кухне.
Я задерживаю дыхание, слушая скрип пола и звук приближающихся шагов. Мое сердце бешено колотится.
И вдруг я оказываюсь лицом к лицу со своим отцом. Сейчас он намного старше, чем на той потрепанной фотографии, которая до сих пор хранится у меня дома под свитерами, и все же он словно вышел из рамки в реальную жизнь. Его волнистые волосы все еще слишком длинные, будто из 1970-х годов, но коричневый цвет в основном сменился сединой. Там, где раньше его кожа была подтянутой и гладкой, возраст вырезал глубокие морщины и изломы. На нем та же одежда – джинсы, походные ботинки и слой клетчатой фланели.
И он выглядит… здоровым. Только сейчас я понимаю, что готовилась к мужской версии миссис Хаглер – хрупкой и сгорбленной, с пепельным цветом лица и хрипящим грудным кашлем. Но, глядя на Рея, вы бы ни за что не догадались, что у него рак легких.
Между нами остается метра три, и ни один из нас, похоже, не готов сделать шаг, чтобы преодолеть их.
– Привет… – нерешительно говорю я.
Я не называла его папой с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать лет. Внезапно возникает ощущение неловкости. Я сглатываю свой дискомфорт.
– Привет.
– Здравствуй, Калла. – Его грудь поднимается и опускается от глубокого вздоха. – Боже, ты уже совсем выросла, а?
С тех пор, как ты видел меня в последний раз, двадцать четыре года назад? Да, я надеюсь на это.
Но сейчас я не чувствую себя двадцатишестилетней женщиной. Сейчас я чувствую себя сердитой и обиженной четырнадцатилетней девочкой, переполненной неуверенностью и сомнениями, признающей, что этот мужчина – тот, который не пошевелил ни единым мускулом, чтобы сократить это последнее расстояние, – принял сознательное решение не присутствовать в моей жизни.
Я не знаю, что делать со своими руками, но чувствую желание куда-то их деть. Я засовываю их в карманы джинсов, затем вытаскиваю наполовину, а потом вынимаю полностью, чтобы сжать в кулаки. После складываю и убираю в подмышки, обхватывая руками грудь.
Отец прочищает горло.
– Как прошли твои перелеты?
– Отлично.
– Хорошо.
Стук металлической двери и звяканье циферблата на заднем фоне напоминают мне, что Агнес все еще здесь.
– Ты голодна? У меня не было возможности сходить за покупками…
– Нет. Я в порядке. Я ела в Сиэтле.
Он медленно кивает, его взгляд изучает изношенный ковер под нашими ногами.
– Как твоя мама?
– Отлично.
Без сомнения, она выпивает уже третий бокал вина и сводит Саймона с ума в ожидании моего звонка и наматывая круги вокруг него, пока он сидит в кресле. Я колеблюсь.
– Она потрясена новостями.
Не думаю, что стоит рассказывать подробности.
– Да, ну… это то, что есть. – Отец тянется в карман пальто, чтобы достать пачку сигарет. – Тогда я дам тебе устроиться. Увидимся утром.
Он поворачивается и просто исчезает. Дверь кухни издает громкий стон, сигнализируя о его уходе.
Я таращусь на пустое место, где он стоял.
«Увидимся утром»?
Четыре самолета, пять с половиной тысяч километров и двадцать четыре года спустя – и все, что я получаю от своего отца, это две минуты вежливого разговора и «увидимся утром»?
Разочарование грозит сбить меня с ног.
Я чувствую, что на меня смотрят, и, подняв голову, вижу Агнес, ее темный, обеспокоенный взгляд изучает меня.
– Ты в порядке?
Я проглатываю эмоции.
– Я в порядке. – Мой дрожащий голос предает меня.
– Рен не очень хорош в выражении чувств. Для него это очень сложно.
Я издаю задыхающийся смешок, но все, что я чувствую, это желание плакать.
– Для него? А что насчет меня?
По крайней мере, улыбка, которой Агнес одаривает меня, полна сочувствия.
– Я перенесу твою одежду в сушилку за тебя. Иди и поспи немного. Завтра станет лучше.
Я рада этому освобождению. Я ныряю в свою спальню, захлопываю за собой дверь, борясь с нарастающим колючим чувством, которое твердит, что я совершила ужасную ошибку, приехав сюда.
Я определяю момент, когда телефон подключается к интернету, потому что раздается быстрая череда пиканий – все это сообщения от мамы.
«Ты уже добралась до Анкориджа?»
«Дай знать, когда приедешь к отцу».
«Ты уже там?»
«Ладно, я проверила твои рейсы и вижу, что была задержка из Сиэтла в Анкоридж. Позвони мне, как только сможешь».
«Я позвонила в "Дикую Аляску", и они сказали, что ты приземлилась около пятнадцати минут назад. Ты уже добралась до своего отца?»
Мои пальцы замирают над экраном, пока я решаю, что ответить. Если я честно расскажу маме обо всем, она будет настаивать на звонке, а у меня пока нет сил разбирать это катастрофическое воссоединение с ней и Саймоном.
«Я добралась. Ты была права насчет маленьких самолетов. Я вымотана. Позвоню тебе завтра».
«Первым же делом, хорошо? Мы любим тебя!»
«И не забудь сделать много фотографий!»
Я быстро меняю одежду на пижаму – одну из немногих вещей, которые, к счастью, не намокли, – и бросаюсь в ванную, чтобы умыться. Моего отца и Агнес нигде нет, что заставляет меня предположить, что они разговаривают снаружи.
Снова закрывшись в своей спальне, я задергиваю шторы и забираюсь под одеяло с телефоном, надеясь отвлечься от мрачных мыслей.
Я открываю фотографию, которую Агнес сделала ранее. Каким бы ужасным ни был полет на этой штуке, мы хорошо получились вместе, веселые цвета самолета особенно выделяются на мрачном фоне.
Единственный недостаток – мудак, попавший в кадр. Джона стоит спиной к камере, его планшет зажат в руке, но голова повернута, чтобы продемонстрировать мех на его лице и тот факт, что – ошибки быть не может – он наблюдает за мной. Будь это любой другой парень, фотография могла бы рассказать иную историю – романтическую сказку о мужчине, которого влечет к женщине.
Но у нас не тот случай.
Я играю с различными инструментами редактирования фотографий, обрезаю, настраиваю и фильтрую, пока у меня не получается потрясающий снимок для инстаграма, без злобного пилота маленького самолета.
Но пальцы замирают на клавиатуре, я не в силах придумать подходящую подпись. В моей голове проповедует голос Дианы: «Не унывай и вдохновляй! Бонусные баллы за юмор!»
Сейчас я чувствую обратное.
Мне всегда трудно придумывать подписи. Не Диане. Но, опять же, большинство ее сообщений не похожи на нее, по крайней мере, на мою лучшую подругу Диану – девушку, которая запихивает в рот картофель фри по пять штук за раз, пока жалуется на юристов в своей фирме.
Как я могу сделать что-то в сегодняшнем дне радостным или вдохновляющим?
Как я должна солгать?
Сохраняя поверхностность – вот как. Просто, светло и радостно. Я быстро набираю первое, что приходит на ум: «Городская девушка в дикой местности Аляски. Люблю мою жизнь!» Я добавляю кучу хэштегов – еще одно золотое правило от Дианы – и нажимаю «Запостить».
Все это время я кусаю губы от беспокойства, которое приходит вместе с возрастающим осознанием реальности: что все были бы счастливее, если бы Агнес никогда не сделала тот телефонный звонок.
Я просыпаюсь под мягкие океанские волны, ритмично плещущиеся о берег, – мирный звук, созданный приложением «Белый шум», которое я использую каждую ночь.
На долю секунды забываю, что я безработная и одинокая. И на Аляске, где встретилась с отцом, который, возможно, тяжело болен, но все равно не хочет, чтобы я здесь была.
Сдвинув с лица маску для сна, я позволяю глазам адаптироваться, фокусируясь на слабом отблеске дневного света, проникающего за край штор. Мои мышцы болят от усталости после вчерашнего долгого и изнурительного путешествия. А может быть, дело в этой кровати. Моя кровать дома больше – достаточно большая, чтобы я могла раскинуться во все стороны и ни одна конечность не свисала с края, – и отделана пеной с эффектом памяти, чтобы подстраиваться под мое тело. По сравнению с ней эта имеет все качества койки Армии спасения.
Подушка ненамного лучше, жесткая и слишком бугристая для моего лица. Прошлой ночью я била по ней, наверное, дюжину раз, пытаясь смягчить ее, но потом сдалась.
Я шарю по маленькому деревянному стулу рядом со мной, пока пальцы не находят телефон.
У меня вырывается стон. Еще нет и шести утра, а я уже проснулась. Но, опять же, я не должна удивляться: мои внутренние часы считают, что уже десять.
Меня также не должно удивлять, что моя мама уже прислала три сообщения.
«Ты проснулась?»
«Как дела у твоего отца? Он хорошо выглядит?»
«Скажи, когда проснешься!»
Она пыталась и позвонить.
К инквизиции Сьюзан Барлоу я пока не готова. Я имею в виду, что я вообще могу ей сказать? «Отец выглядит здоровым, встреча с ним была короткой и неловкой» в лучшем случае, и я не знаю, какого черта я приехала?
Еще есть два сообщения от Саймона.
«Будь терпима к своей матери».
«Не забывай, что ты для него незнакомка, как и он для тебя».
– Да ты что, Саймон, – бурчу я.
Я уверена, что за его словами скрывается более глубокий смысл. Он всегда есть. Вот с кем мне сейчас нужно поговорить. Я отчаянно нуждаюсь в одной из его ободряющих психологических бесед. Но я уверена, что все утро Саймон будет заниматься рецептами и настоящими пациентами, так что мои вопросы подождут.
Если и есть что-то хорошее в столь раннем пробуждении, так это то, что я выиграла несколько часов до того, как придется звонить домой.
Я удовлетворенно вздыхаю, когда открываю инстаграм и обнаруживаю под своим постом о маленьком самолете больше лайков, чем обычно, и дюжину новых подписчиков. Я всегда могу рассчитывать на то, что Диана оставит комментарий, изобилующий эмодзи и восклицательными знаками, наряду с обычными комментариями моих друзей и нескольких постоянных подписчиков: «Мне нравится твой наряд!», «Прекрасный снимок!», «Ты такая красивая!», «У меня тоже есть такая шляпа!». Но есть и пара других. Люди говорят, как мне повезло оказаться на Аляске, какая я авантюристка и как они всегда хотели туда поехать.
Эти люди – незнакомцы – видят красивую, хорошо одетую девушку, наслаждающуюся жизнью. Никто из них не знает настоящей истории о том, почему я здесь и почему уже думаю о возвращении домой. Они не чувствуют ни моего одиночества, ни узла в моем животе. Такова магия социальных сетей. Но в том, чтобы прятаться за иллюзией, есть и странный комфорт. Если я буду долго смотреть на себя рядом с оранжево-желтым игрушечным самолетом и перечитывать искристую надпись много раз, возможно, я сама начну покупать то, что продаю.
Я трачу несколько минут на то, чтобы ответить людям, пока базовые человеческие потребности не возьмут верх.
Сбросив с себя тяжелый слой одеял, я встаю с кровати и быстро переодеваюсь во вчерашний наряд, моя кожа покрывается мурашками от хрустящего, прохладного воздуха. Это освежает по сравнению с удушающей летней жарой и спертым воздухом, циркулирующим через вентиляционные отверстия дома.
Запах свежесваренного кофе дразнит мой нюх, как только я открываю дверь спальни. К своему восторгу, я обнаруживаю корзину со сложенной чистой одеждой, стоящую у моих ног. Я отодвигаю ее в сторону на время и тихонько иду по коридору, в животе бурлит та же противоречивая смесь тревоги и волнения, что и прошлой ночью.
Гостиная пуста.
Как и кухня.
– Привет? – зову я и жду.
Ничего. Ни шороха, ни скрипа половиц, ни шума воды в ванной комнате. Здесь жутко тихо, единственный звук – тик-тик-тик настенных часов на кухне.
Но мой отец был здесь, я вижу это по не совсем полному кофейнику и использованной кружке, стоящей рядом с ним, с ложкой внутри. Я высовываю голову из двери, чтобы посмотреть, не курит ли он сигарету. Снаружи стоит старый черный грузовик «Форд», состояние которого лишь немногим лучше, чем у машины Агнес, но нет ни следов отца, ни даже слабого запаха никотина.
Лишь вернувшись в дом, я замечаю лист линованной бумаги, лежащий на столешнице рядом с холодильником. Сверху аккуратным шрифтом выведено мое имя. Рядом лежит стопка американских двадцатидолларовых купюр.
«Не знал, что ты захочешь съесть. Ключи в грузовике. Мейер находится в восьми километрах отсюда. Езжай на восток до конца дороги, поверни направо, затем второй поворот налево в городе. Утром дождь должен прекратиться, если вдруг захочешь прогуляться».
Внизу страницы нацарапана буква «Р», будто он начал писать свое имя, но потом решил отказаться от этой идеи. Но он не заменил ее на «папа».
Полагаю, он ушел на работу. Он всегда так рано уходит на работу?
Или он избегает меня?
Под влиянием импульса мои пальцы касаются края его керамической кружки. Все еще теплая. Свидетельство того, что он был здесь, и не так давно. Наверное, он сбежал, как только услышал звуки из моей комнаты, с ужасом понимаю я.
Как он добирался до работы без своего грузовика, я и предположить не могу. Может, его подвезла Агнес?
Несмотря на это, Рену явно не пришло в голову, что у меня может не быть водительских прав.
– Нет-нет, ты иди работай, пап. Что? Мы не виделись двадцать четыре года? Ничего страшного. Я бы никогда не стала ждать, что ты возьмешь час или два отдыха. Серьезно, я о себе позабочусь, – бормочу я, пытаясь подавить жжение в груди.
Потратив несколько минут на то, чтобы порыться в пустом холодильнике и беспорядочных шкафах, я узнаю, что отец живет на кофе, дешевом арахисовом масле с сахаром и замороженных ужинах из макарон с сыром.
Хорошо, что я не голодна. Однако я отчаянно хочу один из пенистых латте с соевым молоком от Саймона. У меня не так много пороков, но доза кофеина по утрам – номер один в этом коротком списке. В редчайших случаях, когда я пропускаю прием кофе, – я могу сосчитать такие дни на пальцах одной руки, – к полудню моя голова пульсирует.
Пять лет назад Саймон удивил нас на Рождество модной кофемашиной для бариста, которая может посоперничать со «Старбаксом». Клянусь, он каждое утро сидит за барной стойкой со своей чашкой «Эрл Грей» и «Глоб энд Мейл» и ждет первый скрип шагов с третьего этажа только для того, чтобы нажать кнопку «Варка». К тому времени, когда я, пошатываясь, спускаюсь на кухню в полусонном состоянии, Саймон уже сует мне в руки горячую кружку. По его словам, чтобы держать Кракена под контролем, но я почти уверена, что это больше связано с его тайным увлечением пенообразователем.
Во мне шевелится тоска по дому, но я отодвигаю ее в сторону, сосредоточившись на текущем вопросе. Заведение этого Мейера откроется только через два с половиной часа. Это значит, что у меня есть время, которое можно убить, пока я буду думать, как мне туда добраться, чтобы пережить этот день.
* * *
Бисеринки пота стекают по моему лицу, когда я приостанавливаюсь, чтобы глотнуть воды и перевести дыхание. Мой взгляд падает на мшисто-зеленый дом отца вдалеке. Я продержалась двадцать минут в этом жутко тихом, неуютном месте, не имея ничего, кроме тревожных мыслей и ноутбука, прежде чем беспокойство заставило меня выйти наружу. Надеть беговое снаряжение и исследовать окружающую обстановку показалось хорошим предлогом для побега.
Я вижу вдалеке дом Агнес. Он словно зеркальное отражение дома моего отца – тот же размер, то же расстояние от дороги, то же деревянное крыльцо, ведущее к двери, – за исключением того, что он белый и на подъездной дорожке нет грузовика. Когда я отважилась выйти, его уже не было. Предполагаю, Агнес тоже на работе.
Трекер километража на телефоне утверждает, что я пробежала десять километров, и за все это время не потеряла из виду ни один из домов. Обзор мало что загораживает – низкие кусты и несколько разбросанных зданий, – и нет ни одной живой души, которая могла бы отвлечь мое внимание.
Ни одного человека, проезжающего мимо на машине или на тракторе или выгуливающего собаку. В тишине нет даже отзвуков собачьего лая. Это тревожно. Я так привыкла к постоянному потоку людей, гудкам машин, реву двигателей и грохоту стройки. Для меня это белый шум, и я стала нуждаться в нем, как нуждаюсь в ритмичных волнах приложения, чтобы заснуть. Добавьте к этому тот факт, что тут не ловит сотовая связь, и я чувствую себя полностью отрезанной от мира.
Как может кто-то находить это умиротворяющим?
– Ой! – Я шлепаю себя по бедру, и в месте соприкосновения ладони с кожей остается раздавленное крошечное тельце. Комары не унимаются с самого утра, облепляя мою влажную обнаженную плоть.
Второй и третий укол в руку и икру заставляют меня возобновить бег. Похоже, это единственный способ хоть немного отдохнуть от укусов.
Я продолжаю двигаться по дороге ровным твердым темпом; ритмичный стук моих кроссовок о грязь – единственный звук, пока до слуха не доносится знакомое низкое жужжание. Желтый чартерный самолет поднимается в небо надо мной, выравниваясь чуть ниже толстого слоя ворсистых облаков цвета овечьей шерсти, таких, которые обещают дождь в любой момент. Я не могу различить логотип на боку самолета, но это вполне может оказаться чартер «Дикой Аляски».
Это вполне может быть мой отец.
Старается оказаться как можно дальше от своей дочери.
Видит ли он меня здесь, внизу, в моем ярко-розовом беговом костюме и в таких же кроссовках?
По крайней мере, раньше они были розовыми. Теперь они покрыты грязными брызгами из-за дороги. Неделя в этом месте, и я с таким же успехом могла бы выбросить их на рельсы станции метро «Дэвисвилл», чтобы они присоединились к той потерянной кроссовке.
Самолет исчезает вдали, и я снова остаюсь в полном одиночестве. Только я и миллион кровососущих комаров.
Впереди – скопление зданий, похожих на сараи, окруженные низкой, колючей живой изгородью. Они всех форм и размеров, и все с рубиново-красными крышами. Некоторые из них напоминают дома, а другие – амбары. Но для чего? Моя мама утверждала, что в таком климате ничего не растет. Подойдя ближе, я вижу прозрачные конструкции, установленные за зданиями. Это определенно теплицы. Повсюду стоят пикапы и тракторы, разбросаны садовые грядки с рядами растительности. Некоторые из них покрыты белым пластиком, другие выложены белыми полукруглыми обручами.
А дальше – поля с овощами. Ряды за рядами головок салата, высоких стеблей зеленого лука, морковных веточек шартреза и того, что я не могу отсюда различить. Возле лимонно-желтой бочки трудятся два человека со шлангами в руках.
В конце концов, жизнь здесь есть.
И есть что выращивать. Либо почва сильно изменилась за двадцать четыре года, либо моя мать ошибалась насчет бесплодной пустоши. А может быть, она отказалась от идеи выращивать что-то на Аляске, так и не попробовав.
Меня пронзает острая боль, и моя рука, быстрая как шпага, взлетает вверх, чтобы хлопнуть по шее. Я морщусь, когда к ладони прилипают три раздавленных комара, а затем уношу ноги в неровном темпе, отчаянно желая укрыться от насекомых и принять долгий, горячий душ.
А потом, наверное, придется ждать, пока кому-нибудь не станет наплевать на то, что я здесь, и он не проведает меня.
* * *
Каковы шансы, что здесь меня остановит полицейский?
Я думаю об этом, глядя из окна кухни на отцовский пикап, и тупая боль за глазами от недостатка кофеина быстро перерастает в грызущую пульсацию. Я ощутила ее приближение полчаса назад и от отчаяния даже попыталась осилить кружку черного кофе. Я сдалась после трех глотков, а затем провела десять минут, вычищая горький вкус изо рта зубной щеткой, не в силах проглотить больше.
Что еще хуже, теперь мой желудок урчит в знак протеста, а сердце подвергается испытанию суровой реальностью: я нахожусь в одном повороте направо, одном повороте налево или в восьми километрах, согласно записке, от цивилизации, и меня практически бросил отец.
Агнес была не права. Сегодня не лучше.
Я проверяю приложение «Убер». В моем районе нет доступных машин.
Стиснув зубы, я гуглю номер главной линии «Дикой Аляски». Потому что, разумеется, отец не додумался оставить мне свой контактный телефон.
На третий звонок отвечает Агнес.
– Это Калла.
– О, доброе утро. Как ты спала?
– Отлично. Мой папа там?
– О… нет. Он недавно улетел в Уткиагвик, чтобы проверить обстановку. Вернется только после обеда. – Затем следует пауза. – Он сказал, что оставил тебе грузовик, чтобы ты могла съездить в город.
– У меня нет водительских прав.
– О… – Я почти вижу глубокие хмурые морщины на лбу Агнес. – Значит, ты там застряла.
– В значительной степени. Без еды. – Я не пытаюсь скрыть раздражение в голосе.
– Ладно. Что ж, давай подумаем… – Я слышу, как на заднем плане шуршат бумаги. – Шэрон может прикрыть меня, пока я отвезу тебя.
– Отлично.
– Она будет в полдень.
– В полдень?
Я не знаю, кто такая Шэрон, но умею считать, и полдень означает четыре часа по времени Торонто.
К тому времени я уже умру.
– О, подожди, знаешь что? Джона сегодня поздно начинает. Он отвезет тебя в город.
– Джона? – Я чувствую, как мое лицо кривится от отвращения. Она, должно быть, шутит.
– Его грузовик все еще на подъездной дорожке?
Мое отвращение перерастает в подозрение.
– Что значит «на подъездной дорожке»?
– По соседству.
Я бросаюсь к окну, чтобы разглядеть соседний дом в пятидесяти шагах от нашего. Это очередной простой и тихий модульный дом, отделанный масляно-желтой обшивкой, которую не мешало бы помыть. Мои брови вскидываются.
– Джона живет по соседству?
– Он все еще там?
– У входа припаркован зеленый внедорожник.
Но в остальном никаких признаков жизни.
– Ладно, хорошо. Сбегай туда и попроси его отвезти тебя к Мейеру.
С каждой минутой становится все лучше и лучше.
– Он не захочет никуда меня везти, – ворчу я. И последнее, что я хочу делать, это просить его об одолжении.
– Он отвезет тебя. – В голосе Агнес звучит уверенность.
Однако я отмечаю, что она не спорит с тем фактом, что у него нет желания это делать.
– И что потом? Бросит меня там? Вы же знаете, что он специально вчера прилетел на этом крошечном самолете, так ведь?
Следует долгая пауза.
– Джона любит иногда играть в детские игры. Не дает себе заскучать. – Моего уха достигает негромкий смех Агнес. – Но он плюшевый медвежонок. И не волнуйся, я уже поговорила с Билли. Он погрузит твои чемоданы на «Караван», прилетающий сегодня днем.
Я вздыхаю с облегчением. Наконец-то хорошие новости.
– Попроси Джону свозить тебя в город. Было бы хорошо, если бы вы поладили. Они с твоим отцом близки. И не бойся поставить его на место. Он может напороться на то, что делает сам.
Я снова настороженно смотрю на лужайку.
– Или жди, пока я не приду за тобой в полдень. Решать тебе.
Попросить помощи у злобного йети или умереть от голода. Последнее может оказаться менее болезненным.
– О, и вы с Реном сегодня придете на ужин. Я надеюсь, это ничего.
– Конечно.
Если я проживу так долго.
Прежде чем успеваю хорошенько обдумать это, я запихиваю оставленные отцом деньги в сумочку, надеваю туфли на шпильках, беру солнцезащитные очки и выхожу за дверь. Я предусмотрительно надела джинсы и легкий темно-синий свитер, но комары все равно роятся вокруг меня, заставляя судорожно промчаться мимо грузовика по мокрой траве. Мои ноги утопают в болотистой земле с каждым шагом, и к тому времени, как я добираюсь до маленького деревянного крыльца у входа в дом, мои пальцы на ногах промокают и ощущают дискомфорт, подошвы туфель хлюпают и наверняка испорчены. Еще одно напоминание о том, что у меня нет дождевых сапог из-за придурка, которого я собираюсь просить о помощи.
Я изо всех сил стараюсь стереть с лица кислое выражение, когда стучу костяшками пальцев по массивной белой двери.
Через добрых десять секунд стучу сильнее.
– Подождите секунду! – отзывается грубый голос.
Раздаются тяжелые шаги, и через мгновение дверь распахивается и в дверном проеме появляется Джона, влезший в рубашку лишь наполовину.
На мгновение я теряюсь.
Джона ненамного старше меня, понимаю я теперь, когда он не прячется за кепкой и солнцезащитными очками. Лет тридцати, наверное, с небольшими морщинками между бровей. Его длинные, влажные и всклокоченные волосы свисают до линии челюсти, их концы растрепаны так, будто к ним уже много лет не прикасались ножницы.
Кстати, он не такой громоздкий, каким казался вчера из-за куртки. Вернее, он большой, но удивительно подтянутый, что стало очевидным, когда я мельком увидела ребристый торс, прежде чем его черная рубашка скрыла это приятное зрелище.
Но больше всего меня поразили его глаза. Они пронзительны в своем жестком взгляде, но радужки имеют самый светлый, самый красивый оттенок льдисто-голубого, который я когда-либо видела у мужчины.
Под всеми этими неухоженными волосами Джона на самом деле привлекательный.
– Калла!
Я вздрагиваю.
– Тебе что-то нужно? – спрашивает он медленно, раздраженно; это говорит о том, что в первый раз я пропустила его слова мимо ушей, слишком занятая разглядыванием.
Жаль, что к этим красивым глазам прилагается такой черствый язык.
Я прочищаю горло.
– Мне нужно, чтобы ты отвез меня в город.
Его взгляд устремляется в сторону дома моего отца.
– Что не так с грузовиком Рена?
– Ничего. Но у меня нет водительских прав.
Кустистые брови Джоны взлетают.
– Ты шутишь. Сколько тебе лет, что у тебя нет прав?
– Мне это никогда не было нужно, – защищаюсь я.
Его губы трогает медленная, понимающая ухмылка.
– Ты заставляешь всех остальных возить тебя, да?
– Нет! Я живу в городе с общественным транспортом. Знаешь, что это такое? – огрызаюсь я, мой характер мгновенно вспыхивает. Обычно я так не веду себя с посторонними людьми.
Конечно, когда мне нужно уехать из Торонто, меня кто-нибудь подвозит – моя мама, Саймон, Диана или множество других друзей, у которых есть машины, но в этом нет ничего плохого.
Да и вообще это не имеет никакого отношения к делу.
Я знала, что приходить к Джоне было ошибкой.
– Знаешь что? Неважно. Я съезжу сама. Большое спасибо.
Крутанувшись на пятках, я спускаюсь по ступенькам и пересекаю лужайку, направляясь прямо к папиному грузовику. Я захлопываю за собой дверь и несколько мгновений пребываю в убийственной ярости, мои руки дико размахивают, бьют по стеклу, приборной панели и по мне самой, убивая небольшую ораву комаров, которые проследовали за мной внутрь.
Только убедившись, что все до единого раздавлены, я позволяю себе устроиться на водительском сиденье с выражением мрачного удовлетворения, а пальцы сжимают нижнюю часть рулевого колеса.
Здесь пахнет табаком. Нет никаких улик – ни окурков в стаканчике, ни пустой картонки, отброшенной в сторону, ни даже тонкой пластиковой полоски, которой запечатывают свежую пачку, – но я все равно чувствую запах сигарет, дым въелся в потертую ткань сидений.
Ключи лежат там, где сказал отец, в замке зажигания, ждут, когда я или кто-то другой запрыгнет в машину и уедет. Угроза со стороны «кого-то другого» явно невелика.
Я могу съездить в город. Это два поворота, как сказано в записке. Пустая грунтовая дорога, которая, возможно, ведет к асфальтированной. Несколько стоп-знаков. Несколько светофоров. Зеленый означает «вперед», красный – «стоп».
Это не ракетостроение, и я бывала пассажиром достаточно долго, чтобы понять кое-что.
– Дерьмо.
Я с ужасом смотрю на рычаг переключения передач, торчащий из пола. Тут механическая коробка передач. Это то, в чем я так и не смогла разобраться, сколько бы раз ни ездила рядом с водителем.
Я откидываю голову назад, и с моих губ срывается громкий стон. Вокруг столько открытого пространства, а я в ловушке.
Дверь со стороны пассажира открывается. Джона вскидывает руку.
– Зачем тебе нужно, чтобы я отвез тебя в город? – Его тон по-прежнему суровый, но менее агрессивный.
– Потому что в этом доме нечего есть.
– Совсем ничего? – ухмыляется он.
– Ничего, – огрызаюсь я, больше от досады, чем от чего-либо еще. – Испорченное молоко и кетчуп. Мой отец оставил деньги и записку и уехал еще до того, как я проснулась. А Агнес не может приехать до полудня. У меня раскалывается голова, потому что я еще не пила кофе, и я голодаю.
И пребываю во все более скверном настроении.
– Это совсем не трагедия, – бурчит Джона, бросая взгляд на часы, а затем на восток, где снижается самолет. Он вздыхает. – Научись просить в следующий раз.
– Я попросила.
– Нет, это было похоже на требование, а я не очень хорошо на них реагирую.
Я смотрю на него, мысленно повторяя свои слова. Я попросила, разве нет? Может, и нет.
– Ну? – Льдисто-голубые глаза широко распахнуты. – У меня не так много времени. И лучше бы тебе поторопиться, потому что впереди у меня целый день полетов, если погода будет благоприятствовать.
Он захлопывает дверь и ковыляет обратно через дорогу.
С равными облегчением и трепетом я выпрыгиваю и следую за ним до самого его внедорожника – приземистого, старой модели «Форда Эскейп» зеленого цвета, у которого отсутствует заднее колесо, но в остальном он в приличном состоянии.
Теми же удивительно легкими, плавными движениями, что я заметила вчера, Джона достает с заднего сиденья черную бейсболку – ту самую, вчерашнюю, с нацарапанными спереди белыми буквами «ВВС США». Придерживая одной рукой свои длинные, всклокоченные волосы, натягивает ее на голову. А затем садится за руль.
Я забираюсь на пассажирское сиденье, вдыхая слабый аромат мятной жвачки, пока Джона регулирует вентиляционные отверстия и поворачивает циферблат обогрева на консоли, впуская небольшой порыв тепла в прохладный, устаревший салон. И сколько лет автомобилю Джоны? Я не помню, когда в последний раз ездила в машине, у которой на двери была ручка для открывания окна.
Перед лицом пролетает комар.
– Они всегда такие злые? – Я хлопаю в ладоши, чтобы раздавить его.
– Меня они не беспокоят.
– Они съели меня заживо этим утром.
– Может, попробуешь одеться в следующий раз, когда пойдешь бегать?
Мой рот раскрывается.
– Нет ничего плохого в одежде, в которой я бегаю.
Конечно, мои шорты обтягивающие и не очень длинные, для удобства. Как и майка. И этот наряд лучше подходит для городских улиц, которые не кишат насекомыми, так что, думаю, я могу понять его точку зрения. Не то чтобы я когда-нибудь признаюсь ему в этом. И подождите минутку…
– Ты за мной шпионил?
Джона фыркает.
– Я случайно выглянул в окно и увидел, как ты бежишь по подъездной дорожке в одежде, которая не оставляет простора для воображения, размахивая руками, как сумасшедшая.
Он заводит свой внедорожник, и мы едем по ухабистой дороге в напряженной тишине. Мои щеки горят.
– Спасибо, что подвозишь меня, – наконец произношу я. Он, может быть, не в восторге от этого, но, по крайней мере, помогает мне.
В ответ я получаю лишь слабое ворчание.
– Почему ты еще не пила кофе? – спрашивает Джона. – Рен всегда делает полный кофейник и оставляет его включенным. Ты не смогла просто налить себе чашку?
Почему все из его уст звучит как откровенное нападение?
– Мне нужно соевое молоко.
– Разумеется, – бормочет Джона.
Я не знаю, что это означает, но предполагаю, что ничего хорошего.
Остаток пути до города мы едем в тишине.
Бангор, город с населением в шестьдесят пять сотен человек и крупнейший населенный пункт на Западной Аляске, – это дерьмовая дыра.
По крайней мере, таково мое первое впечатление.
Я прикусываю язык от желания озвучить это, пока мы едем по извилистой главной трассе, проезжая перекрестки с указателями на сельские дороги – некоторые гравийные, другие с асфальтом, потрескавшимся настолько сильно, что лучше бы их оставили грунтовыми.
По обеим сторонам разбросаны одно-и двухэтажные здания. Они напоминают мне те, из аэропорта, – прямоугольные, покрытые обшивкой и увенчанные металлическими листами. Некоторые из них – мрачные, кремового и коричневого цветов, другие – выцветшие павлинье-голубые и изумрудно-зеленые. Там, где есть окна, они непропорционально малы. В то время как некоторые дома вообще не имеют окон. И все они соединены серебристыми трубами, которые проходят вдоль травянистой земли, от одного участка к другому.
– Это промышленная зона?
– Не-а.
Я подавляю желание закатить глаза. Это второе любимое слово Джоны после «ага».
Мы проезжаем мимо дома, во дворе которого установлена игровая площадка. На перекладине висят два маленьких ребенка, а рядом сидит хаски и смотрит на них, родителей не видно. Многие из этих зданий – жилые дома, понимаю я, замечая лежащие на газонах велосипеды, прислоненные к стенам бейсбольные биты и однобокий батут. Дома, не имеющие ни малейшей привлекательности. Никаких аллей или приятных садов, никаких приветливых парадных входов. Лишь клочковатый кустарник и покрытые пылью квадроциклы да невзрачные цилиндрические баки.
Это потому что мы находимся на окраине, убеждаю я себя. Когда Джона завезет меня поглубже в этот городок в глуши, где нет дорог, связывающих его с остальной Аляской, мы наткнемся на более знакомый мне пейзаж. На настоящие районы с кирпичными домами и подъездными дорожками, засаженными кустами лилий и роз. На центральную улицу с элементами городского планирования, с приличными витринами магазинов, декоративными фонарями и людьми, одетыми во что-то, кроме джинсов и простых хлопчатобумажных рубашек.
На районы, где на каждом углу нет разрисованных баллончиками с краской мусорных контейнеров, вроде того, мимо которого мы только что проехали, украшенного радугой, солнцем и надписями «Бангор – лучший». Между тем улицы завалены мусором, растащенным животными по сорной траве.
Но чем дальше мы едем, тем меньше становится моя уверенность. Спасибо, мама, что вытащила нас отсюда, когда смогла. Вдоль улиц нет даже тротуаров. Куда бы я ни посмотрела, я вижу людей, неспешно шагающих вдоль канавы. Некоторые несут коричневые бумажные сумки для продуктов. Большинство жителей обуты в резиновые сапоги или туристические ботинки и, кажется, не беспокоятся о том, что наступают в лужи или забрызгивают грязью свои брюки.
Они разного возраста, некоторые совсем маленькие – десяти или одиннадцати лет, один – пожилой коренной житель Аляски, хромота которого настолько выражена, что ему следовало бы ходить с тростью.
– Он упадет и поранится, – шепчу я, больше для себя и не ожидая ответа от Джоны, кроме, может быть, ворчания.
– Юпики – народ крепкий. Этот человек, вероятно, проходит по пять километров каждый день.
Я хмурюсь.
– Какой народ?
– Юпики. Некоторые из них – атабаски или алеуты. – Джона поворачивает налево. – Деревни, в которые мы летаем, – это в основном общины юпиков.
– Так вот кто такая Агнес?
– Ага. Она выросла в деревне вверх по реке. Ее мама и братья все еще там, ведут натуральный образ жизни. – Вероятно, увидев мой хмурый взгляд, Джона быстро добавляет: – Они живут за счет земли.
– О! То есть что-то вроде «с фермы прямо на стол»? – В отличие от всех остальных обменов мнениями с Джоной я чувствую, что сейчас получаю полезную информацию о Западной Аляске.
– Конечно. Если ты хочешь сравнить образ жизни целой культуры с последней кулинарной тенденцией… – сухо произносит он.
Я изучаю лица людей, пока мы проезжаем мимо. Примерно половина из них – коренные жители Аляски, другая половина – кавказцы, за исключением одного восточного индейца, стоящего рядом с побитым автомобилем «Тахома» с поднятым капотом, из двигателя которого валит пар.
– Что делают эти люди? – Я указываю на трех мужчин лет двадцати, бредущих по дороге: двое придерживают матрас, а третий несет неудобную на вид коробку. Впереди в десяти метрах идет женщина с лампой в одной руке и ребенком, сидящим у нее на бедре.
– Я думаю, что они переезжают.
– Пешком?
– Возможно, они просто переместились на квартал или два. Люди не хотят жечь бензин ради такого, не при цене почти семь баксов за галлон.
– Я так понимаю, это много? – Я опасливо, но быстро добавляю: – Мы платим за литры.
Не то чтобы я смогла определить ценность в каком-либо измерении, но мне надоело чувствовать себя идиоткой в присутствии Джоны.
Он поднимает руку в случайном приветствии проезжающему мимо человеку на квадроцикле.
– Двойная стоимость газа в Анкоридже. Почти в три раза больше, чем в Смежных континентальных штатах.
«Смежных континентальных штатах»? Осмелюсь ли я спросить? Или это вызовет еще один сухой, тонко завуалированный ответ «ты такая невежественная».
Я достаю телефон, чтобы загуглить термин, но замираю, вспомнив, что здесь не ловит сеть.
– Так мы называем остальную часть Америки, – бормочет Джона, будто читая мои мысли. – Сюда все топливо поступает на барже, а затем сгружается на топливную ферму для хранения или перевозится вверх по реке в деревни на небольших лодках. Это требует больших дополнительных затрат на транспортировку и хранение. И это только для поддержания автомобиля в рабочем состоянии. Доставка каждого из этих транспортных средств обошлась в тысячи, помимо того, что они стоили при покупке. Многие люди здесь не имеют своего транспорта. А те, у кого он есть, хорошо заботятся о нем, чтобы прослужил долго.
Думаю, это объясняет, почему мой отец водит грузовик, которому не менее пятнадцати лет, хотя по обычным стандартам он мог бы позволить себе и получше.
Я молча рассматриваю машины, мимо которых мы проезжаем словно в подтверждение слов Джоны. Все это старые, изношенные модели со множеством неровностей и повреждений. «Форды», «ДжиЭмСи», «Хонды». Много пикапов. Ни одного блестящего «БМВ» в поле зрения.
К моему удивлению, мимо проезжает потертый белый седан с оранжевой надписью «Такси» на боку и номером телефона.
– У вас есть такси?
Джона фыркает.
– Их полно. Больше на душу населения, чем в любом другом городе США. За пять баксов ты сможешь добраться до любого места в Бангоре. За семь – в аэропорт.
Хотела бы я знать это раньше. Я бы с радостью позвонила в такси вместо того, чтобы иметь дело с Джоной. Хотя сейчас он ведет себя цивилизованно. Более чем цивилизованно, на самом деле. Он говорит полными предложениями.
Может быть, именно поэтому я осмеливаюсь спросить:
– Ты всю жизнь прожил на Аляске?
Повисает долгая пауза, и, думаю, может быть, я неправильно поняла его настрой, может быть, мне следовало заткнуться, пока я находилась в более выигрышном положении.
– Я родился в Анкоридже. Мы переехали в Вегас, когда мне было двенадцать лет. Я вернулся обратно около десяти лет назад.
– Вегас. В самом деле…
Острые голубые глаза быстро оглядывают меня.
– Почему ты так это произносишь?
– Просто я никогда не встречала того, кто действительно жил в Вегасе.
Моими единственными выходными там были пьяные, дорогостоящие трехдневные торжества с Дианой и двумя другими друзьями по случаю наших двадцать первых дней рождения. К тому времени, когда я свернулась калачиком в своем кресле, чтобы улететь домой, я была более чем готова к отъезду.
– Ага, ну, там есть кое-что еще, помимо Стрипа[14]. Большинство местных жителей ни за что туда не сунутся.
– Ты скучаешь по нему?
– Нет, черт возьми. Не мог дождаться, когда выберусь оттуда.
– Почему?
Джона вздыхает, будто у него нет сил отвечать на подобный вопрос.
– Слишком быстро, слишком громко, слишком меркантильно – выбери сама.
«Полная противоположность Бангору», – быстро понимаю я.
– Но почему именно эта часть Аляски? Я имею в виду, почему ты не вернулся в Анкоридж, если вырос там? Он выглядит неплохо. Спокойный. Из того, что я увидела, во всяком случае.
И судя по тому, что я читала, это настоящий город.
– Мне здесь больше нравится.
Я чувствую, что Джона мог бы сказать гораздо больше, но не заинтересован в этом. Тем не менее я слишком любопытна, чтобы перестать задавать вопросы.
– Как ты оказался на работе у Рена?
– Один из пилотов был старым другом моего отца. Он устроил меня.
Упоминание об отце Джоны заставляет меня вспомнить о том, что вчера рассказала Агнес. Я колеблюсь. Это деликатная тема, но это также и связь между нами.
– Я слышала, что у твоего отца тоже был рак.
Я замираю, ожидая, пока Джона скажет что-нибудь – когда умер его отец, от какого вида рака, как долго он страдал, как долго боролся. Я хочу спросить, был ли Джона близок со своим отцом, больно ли ему до сих пор. Может быть, эта информация сделает его более человечным; может быть, он смягчится, когда поймет, что у нас есть хотя бы одна общая черта.
– Ага.
Его рука крепко сжимает руль, и я тут же жалею, что заговорила об этом. Хотя, думаю, я получила ответ на вопрос, больно ли ему до сих пор.
Я быстро ищу новую, безопасную тему для разговора.
И нахожу ее в виде золотисто-желтого знака.
– Эй! У вас есть «Сабвей»! – Я даже не люблю его, но все равно в восторге, просто потому, что это что-то знакомое.
Джона разжимает свою хватку.
– Это единственная сеть, которую ты можешь найти здесь.
– Значит… Полагаю, это означает никакого «Старбакса»? – опасливо добавляю я с игривой ухмылкой.
Льдисто-голубые глаза на мгновение задерживаются на мне, прежде чем переключиться на дорогу.
– Не-а.
– Есть ли здесь место, где я могу выпить кофе?
Мы подъезжаем к светофору, первому за всю дорогу. Рукой, все еще обхватившей руль, Джона указывает длинным указательным пальцем – ноготь обкусан, кутикула потрескалась – на здание зеленого цвета.
– Прямо здесь.
Над затемненным входом висит белая вывеска на бристольском картоне.
– Магазин кофе и наживки Берты? – читаю я вслух.
– Ага. Ну, знаешь… рыбья икра, пиявки, сельдь, шэд, кусочки мертвых…
– Я поняла, – с досадой обрываю я его. – Но в кофейне? Это должно быть нарушением санитарных норм.
– Людям нужно расширяться, чтобы поддерживать свой бизнес на плаву.
– Думаю, да.
Я до сих пор содрогаюсь, когда замечаю рядом ветхое здание, состоящее из фанерных досок неправильно подобранного размера, металлических листов и стершейся краски, а еще деревянную доску, прибитую к фасаду, на которой нацарапано «Сычуань», как я полагаю, широкой кистью.
– О боже! Это… ресторан китайской кухни?
Потому что выглядит он как дворовый клуб, построенный из металлолома кучкой десятилетних мальчишек.
– Он был там всегда.
В любой другой точке Северной Америки это место было бы закрыто за целый ряд нарушений санитарных и строительных норм в один день.
– Где я, черт возьми, нахожусь? – бормочу я, наводя на развалюху телефон. Подождем, когда это увидит Диана.
Я чувствую на себе пристальный взгляд Джоны.
– Хочешь, я остановлюсь, чтобы ты могла забежать и посмотреть, есть ли у них свежая кастрюля…
– Нет, спасибо. Я подожду.
Я лучше перетерплю эту головную боль, чем приму кофе от человека, который наверняка недостаточно тщательно вымыл руки после того, как сунул их в чан с извивающимися земляными червями.
Мне кажется, что за бородой Джоны притаилась небольшая улыбка, но ее трудно разглядеть. Тем не менее я чувствую странное чувство удовлетворения от мысли о том, что этот «плюшевый медвежонок» – по описанию Агнес – может не презирать меня так сильно, как показалось вначале.
Он делает еще один поворот – либо указания моего отца на той записке были неверными, либо Джона повез меня длинным путем, – и мы оказываемся на главной улице. Дорога здесь шире, а вдоль нее стоят такие же простые, облицованные обшивкой здания, только с вывесками предприятий. В Бангоре есть все основные пункты обслуживания – адвокатская контора, дантист, торговая палата, банк, даже брокер по недвижимости, а также ряд закусочных с сэндвичами, пиццей и семейных ресторанов, которые выглядят простенько, но не так, словно в них подают листерию.
Мой желудок урчит, когда мы проезжаем мимо «Пиццы и пасты джиджи», милого жизнерадостного желтого заведения с большим количеством окон, чем у других на улице. Но неоновая вывеска «Открыто» на двери не горит. Если бы оно работало, я бы попросила Джону высадить меня там и поймала бы такси до дома.
Джона сворачивает на парковку и останавливается рядом с квадроциклом. Впереди – огромный склад с коричневой как земля обшивкой и покатой черной жестяной крышей. Вывеска над дверью гласит: «Продукты, одежда и товары для дома Мейера».
– Слушай, если ты хочешь подождать…
Он открывает дверь и ловким движением выбирается из грузовика, затем огибает его спереди, прежде чем я успеваю договорить. А потом Джона просто стоит там, сложив руки на широкой груди, и ждет меня.
– Похоже, я иду за продуктами с Джоной, – бормочу я себе под нос. По крайней мере, так он не сможет бросить меня здесь.
Я надеюсь.
Я соскальзываю с пассажирского сиденья, поправляя узкий свитер на бедрах и талии.
Глаза Джоны улавливают это едва заметное движение, а затем он отворачивается, выглядя совершенно незаинтересованным. Это прекрасно, потому что я не пытаюсь привлечь его. Интересно, какой у него идеальный тип? Я не могу даже попытаться угадать, кроме как предположить «выносливый».
Он идет к лестнице, ведущей к главному входу.
И несмотря на то что он придурок, я не могу не восхищаться изгибами его плеч и рук, пока следую за ним внутрь. У него впечатляющая верхняя часть тела. Фигура человека, который регулярно поднимает тяжести. Насчет низа ничего не могу сказать. Его джинсы слишком свободные, чтобы показать какие-либо реальные очертания, плюс ему следует затянуть ремень потуже, потому что они провисают на его заднице.
Я поднимаю глаза, чтобы встретиться с Джоной взглядом. Он поймал меня и, вероятно, все выглядит так, будто я его разглядываю.
– Я думала, ты торопишься. – Я указываю подбородком вперед, чтобы он двинулся дальше, чувствуя, как горят мои щеки.
Он дергает за ручку тележки, отсоединяя ее от стойки.
– Куда сначала?
Хороший вопрос. Одна из роскошей того, что я все еще живу с родителями, заключается в том, что мне не нужно думать о планировании питания. Конечно, когда мы с друзьями отправляемся на выходные, мы заезжаем в продуктовый магазин и нагружаем тележку гамбургерами и тому подобным, но планированием питания на неделю занимается мама. Когда мне приходилось делать это в последний раз?
Приходилось ли мне когда-нибудь?
Интерьер «Мейера» – это чистый хаос, понимаю я, рассматривая море продуктов, которые, кажется, занимают каждый доступный квадратный метр площади. Это не то, к чему я привыкла. В редких случаях, когда мне нужно купить что-то, что у нас закончилось, я иду в местный Loblaws[15] – элегантный, стильный магазин с просторными проходами, полированными полами и привлекательными витринами с продуктами.
Что касается эстетики, то это место очень бледное по сравнению с другими, начиная с мерцающих низковольтных лампочек над головой и заканчивая потертыми серыми полами, узкими проходами, полками, забитыми товаром и увенчанными коричневыми ящиками для лишних запасов. Острова прохладительных напитков и туалетной бумаги стоят на поддонах, мешая передвижению тележек. Куда бы я ни посмотрела, везде висят огромные вывески о распродаже, но обозначенные цены не могут быть правильными, потому что десять долларов за коробку «Чириос»? Тринадцать баксов за двенадцать упаковок бутилированной воды? Тридцать два доллара за туалетную бумагу?
Единственное, что действительно примечательно в «Мейере», с восторгом отмечаю я, это небольшой кофейный бар рядом со стеклянной витриной с кремовыми пирожными и кексами, покрытыми глазурью, справа от меня. На стене, над металлической стойкой, на уровне груди висит доска, на которой от руки написано меню с вариантами горячих напитков.
Я направляюсь туда, где молодая девушка прячется за стопками бумажных стаканчиков на вынос.
– Я отчаянно нуждаюсь в кофеине. – Болезненная пульсация вспыхивает в моей голове, как бы подчеркивая эту потребность.
Почти черные глаза девушки оценивающе оглядывают меня.
– Какой размер?
– Самый большой, который у вас есть. Латте, с соей, пожалуйста.
– Мы их не делаем.
Я поднимаю взгляд на вывеску, чтобы еще раз убедиться, что у меня нет галлюцинаций.
– Здесь сказано, что делаете.
– Ну, да. Мы делаем латте. Обычный.
«Шесть с половиной американских долларов за латте в продуктовом магазине – это ненормально», – хочу сказать я, но прикусываю язык.
– Это то же самое, только сделайте с соевым молоком.
– У нас нет соевого молока, – говорит девушка медленно, как бы желая помочь мне понять.
Я делаю глубокий, успокаивающий вдох.
– Хорошо, у вас есть миндальное молоко, или кешью, или…
Мои слова сопровождаются ее отрицательно мотающейся головой.
– Значит… Полагаю, тогда вы не хотите латте.
Кажется, она готова сдаться.
– Нет, полагаю, не хочу.
Я не могу вспомнить, когда в последний раз стояла перед бариста – если ее вообще можно так назвать – и мне говорили, что альтернативы нет. Не думаю, что это вообще когда-либо случалось.
– Она создает тебе проблемы, Кейли? – спрашивает Джона, подходя ко мне со спины.
– Привет, Джона. – Кейли улыбается ему, полностью игнорируя меня.
Она не столько девушка, сколько женщина, понимаю я теперь, изучив ее внимательнее. Двадцать с небольшим лет или чуть старше, с большими миндалевидными глазами и высокими скулами. На ее лице нет ни пятнышка румян, ни мазка туши для ресниц. Она красива от природы, и тот факт, что ее брюнетистый хвост скрыт сеткой для волос, не умаляет этого.
Я носила сетку для волос только однажды, когда мне было шестнадцать лет и я, будучи бунтаркой, решила, что не смогу работать по выходным у мамы в ее цветочном магазине. Поэтому я устроилась на работу в магазин кексов через три дома. Я продержалась одну субботу, прежде чем вернулась к маме, потому что, какой бы сложной она ни казалась, она не заставляла меня носить непрезентабельные головные уборы.
– Почему ты сегодня не в самолете? – спрашивает Кейли, ее руки лениво перекладывают бумажные стаканчики, а ястребиный взгляд не отрывается от лица Джоны.
– Я отправлюсь в небо в ближайший час, как только закончу дежурство в детском саду. – Он кивает в мою сторону. – Это дочь Рена. Она еще не поняла, где находится.
– В данный момент – в аду, – огрызаюсь я, мое раздражение неожиданно вспыхивает. Я голодна, моя голова раскалывается, а он шутит на этот счет.
Джона смотрит на меня ровным взглядом, а затем наклоняется, чтобы опереться своими мускулистыми предплечьями на стойку.
– Эй, есть шанс, что ты сможешь взять с полки упаковку того, что ей нужно, и сделать кофе, чтобы ей стало немного приятнее? – Его голос звучит мягко, хрипловато.
Губы Кейли кривятся от нежелания.
– Иветте не нравится, когда мы так делаем. Это всегда приводит к бесполезным тратам.
– Не волнуйся. Мы заберем коробку с собой и заплатим за нее вперед. Тебе это ничего не будет стоить. Давай, Кейли, ты окажешь мне огромную услугу.
Я вижу только его профиль, но по тому, как прищуриваются глаза Джоны, я догадываюсь, как он на нее смотрит.
Он… флиртует с ней?
Действительно ли йети умеет флиртовать?
Кейли закатывает глаза, но затем отводит голову в сторону, ее губы игриво кривятся.
– Конечно, Джона. Дай мне секунду.
Я не могу удержаться от немедленного оскала, но скрываю его за широкой фальшивой улыбкой.
– Большое тебе спасибо, Кейли. Прости за причиненные неудобства.
Она игнорирует меня, исчезая за углом, слегка покачивая бедрами. Она неравнодушна к Джоне. Она надеется, что между ними возникнет нечто романтическое. Или нечто романтическое уже произошло между ними.
Оба сценария означают, что она явно мазохистка. А еще, возможно, психопатка.
Я чувствую на себе пристальный взгляд Джоны.
– Что?
Он трясет головой.
– Не можешь дождаться, когда вернешься домой, да?
– Знаешь что? Спасибо, что подвез. Теперь ты можешь приступить к полетам на своих маленьких самолетиках. Со мной все будет в порядке.
Я ожидаю, что он не упустит шанс бросить меня, но вместо этого Джона опирается на ручку тележки, в его глазах светится веселье.
– И как ты собираешься нести все это восемь километров домой?
– Я одолжу вещевой мешок для самого необходимого, а за остальным заскочу позже, – передразниваю я, выразительно глядя на него. Поймать такси будет достаточно просто.
Он поднимает руку, безмолвно приветствуя пожилого джентльмена, проходящего мимо.
– Расслабься. Твоя одежда будет здесь сегодня или завтра.
– Сегодня, благодаря Агнес и Билли.
«Не тебе».
– Билли? – Джона вскидывает брови, а затем откидывает голову назад. Неожиданно громкий, шумный смех вырывается из его рта, заставляя обратить на себя внимание множества голов вокруг. – Билли провел прошлую ночь, запустив руки в твои вещи.
– Он этого не делал! – возражаю я.
– Принес твои чемоданы домой, вывалил их содержимое на свою кровать. Разделся и потерся его…
– О боже! Хватит! Мерзость! – Я не знаю, плакать мне или смеяться. Он же шутит, так? Он должен шутить.
Выражение его лица заставляет меня подумать, что, возможно, он и не шутит.
– Ты, наверное, захочешь постирать свои трусики, прежде чем снова их надеть.
Мое лицо перекошено от отвращения, когда к Джоне подходит со своей тележкой пожилая женщина, коренная жительница Аляски, в безразмерной толстовке «Нью-Йорк Никс» и розовом цветочном платке на коротких седых волосах. Она кладет руку ему на предплечье.
– Я могу услышать смех Тулукарука за километр.
Как она его только что назвала?
Ее лицо напоминает мне лицо Агнес, хотя возраст и вес сделали ее щеки тяжелее, а морщины гораздо заметнее. Она тоже невысокого роста, как и Агнес. Я бы дала ей метра полтора, что делает разницу в росте между ней и Джоной почти комичной.
Джона смотрит на нее сверху вниз, и даже борода не может скрыть его искреннюю улыбку.
– Что ты делаешь ниже по реке, Этель?
– Собираю припасы. – Она машет обветренной рукой на свою скудно заполненную тележку с рисом, смесью для блинов и банкой колы.
– Как Жозефина и ребенок?
При упоминании о ребенке лицо старушки расплывается в широкой ухмылке.
– Он становится симпатичным и толстеньким, наконец-то. А Жозефина сильная.
– Все вы, жители деревни, сильные.
Этель хмыкает, отмахиваясь от того, что, как я чувствую, считается большим комплиментом от Джоны, ее темные глаза смотрят на меня.
– Кто она?
– Дочь Рена. Приехала в гости.
Старушка кивает, пристально меня изучая, ее мудрый взгляд невозможно прочесть.
Я ерзаю под ним, негромко здороваясь.
– Она симпатичная, – наконец заявляет Этель с кивком, как бы выражая свое одобрение. Будто меня здесь нет.
– Альберт привез тебя вниз? – спрашивает Джона, быстро меняя тему.
– Ага. Он в больнице, ему осматривают руку.
– А что у него с рукой?
– Порезался в рыбном лагере в июне.
Джона хмурится.
– Должно быть, все плохо, раз он проделал такой путь, чтобы посетить врача.
– Она гноится, – торжественно признает Этель. – Лекарь сказал, что без лекарств станет хуже. – Затем она разражается смехом. – Я сказала, что отрежу ему руку у запястья, пока он спит, чтобы инфекция не распространилась. Думаю, он мне поверил.
– Это потому что он знает тебя, – говорит Джона, качая головой. Он улыбается, но явно верит, что старуха может выполнить свою угрозу.
– Когда ты снова приедешь в деревню?
– Посмотрим. – Он безучастно пожимает плечами.
– Давай поскорее. У нас будет мясо для тебя. – Этель снова переводит взгляд на меня. – Джона спас жизнь моей Жозефине и ее ребенку. Она начала рожать слишком рано, и он прилетел за ними, хотя это было опасно. Когда никто другой не стал бы. Ребенок был синим, когда появился на свет, а Жозефина потеряла много крови…
– Просто делаю свою работу, – бурчит Джона, внезапно прерывая ее, будто испытывая неловкость. – Передай Альберту привет и скажи, чтобы учился потрошить рыбу.
Этель хихикает, ласково похлопывая его по руке.
– Увидимся на реке.
Я смотрю, как она уходит.
– Это правда? Что ты отправился и забрал их, когда никто другой этого не сделал бы?
– Был небольшой снегопад. Она преувеличивает, – комментирует Джона, отворачиваясь от меня, чтобы, возможно, поискать Кейли в проходах или просто завершить неудобный для него разговор.
Это из-за того, что он скромничает? Что-то подсказывает мне, что старушка не сильно преувеличивает, и когда она называет ситуации «опасными», они просто апокалиптические по меркам других людей.
Кейли снова появляется у стойки, отвлекая меня от мыслей. Она протягивает пакет соевого молока, которое я уже пила однажды.
– Вы сказали «большой», верно?
– Да, но. – Я колеблюсь. – У вас случайно нет бренда «Шелк»?
Это единственное соевое молоко, что я пробовала, которое не имеет привкуса жидкого мела.
Лицо Кейли становится раздраженным.
– Это единственное, что у нас есть. Вы все еще хотите его?
Я вздыхаю.
– Конечно. С дополнительной пенкой, пожалуйста.
Брови девушки хмурятся.
– Наша маленькая принцесса будет все, что ты сможешь приготовить, и спасибо тебе за то, что ты не оставляешь попыток ради нее, – прерывает Джона слишком терпеливым тоном. – Правда же, Калла?
– Конечно.
Мои щеки пылают. Как он заставил меня почувствовать себя нелепо из-за того, что я заказываю такую обычную вещь, как кофе, так, как я его люблю?
Он кивает в сторону продуктовых отделов, слегка подталкивая тележку.
– Почему бы тебе не пройти вперед, а я принесу тебе кофе, как только он будет готов.
Он предлагает, потому что хочет побыть с Кейли наедине? Или несколько минут подальше от меня? Несколько минут, чтобы поиздеваться над «нашей маленькой принцессой»? Я решаю, что мне все равно.
– Звучит здорово!
Я ухожу с широкой, довольной улыбкой.
Потому что Джоне придется отдать шесть с половиной долларов за мою дерьмовую чашку кофе.
* * *
– Так, мы закончили здесь, верно? – Джона толкает тележку к кассам, бросая быстрый взгляд на часы.
Не успел он вручить мне дымящийся бумажный стаканчик – без защитного рукава, чтобы не обжечь пальцы, – как перехватил управление тележкой. Я бы сказала, что он был предупредителен, но, учитывая, что для того, чтобы не отстать от него, мне пришлось пробираться по проходам быстрым шагом, скорее всего, это было связано не с добротой, а с желанием побыстрее выбраться отсюда. К его чести, он еще не бросил меня.
– Я… думаю, да?
Я давлюсь оставшимся, возможно, самым худшим кофе, когда-либо известным человеку, и выбрасываю стаканчик в ближайшую урну. По крайней мере, головная боль начинает ослабевать. Но я не знаю, как переживу неделю, если буду пить это дерьмо. Интересно, а «Амазон» доставляет сюда?..
– Последний шанс, – предупреждает меня Джона.
Я осматриваю тележку – фруктовые коктейли на завтрак, зеленые салаты с куриной грудкой на обед и ужин, а еще пакет миндаля, десяток яиц, ингредиенты для сэндвичей и бананы для перекуса. В основном то, что я ем дома. Также, благодаря Джоне, я вспомнила о двадцатидолларовом баллончике спрея от насекомых. Джона прошел по отделу хозяйственных товаров – мимо квадроцикла и лодочного мотора, потому что, очевидно, на Аляске возможно приобрести квадроцикл и лодочный мотор в продуктовом магазине, – и не спрашивая бросил спрей в тележку, объявив достаточно громко, чтобы все посетители в ближайших двух проходах услышали, что если я настаиваю на пробежке голышом, то это единственное средство от комаров, которое сработает.
И все же я не в силах игнорировать это ноющее чувство, что я что-то забыла.
– Давай. Пошли. Попросишь Рена отвезти тебя сюда еще раз.
– Если бы, – издевательски фыркаю я. – Он слишком занят зарабатыванием денег, чтобы найти время для собственной дочери. Он даже не хочет, чтобы я была здесь.
Джона хмурится.
– Кто тебе это сказал?
– Никто. Это довольно очевидно, черт возьми. Если бы не Агнес, я бы даже не узнала, что он болен.
Агнес.
Ужин сегодня.
Вот что я забыла.
– Красное или белое?
– Что? – Джона хмурится, застигнутый моим вопросом врасплох.
– Агнес пригласила меня и моего отца сегодня на ужин. Мне нужно принести что-нибудь для нее. – А еще мне кажется, что я слышу, как бутылка водки зовет меня по имени, чтобы я смогла пережить эту неделю. – Красное или белое вино?
Джона отмахивается.
– Не утруждайся. Она не ждет этого.
– Я не собираюсь приходить в чужой дом с пустыми руками, – говорю я, блуждая глазами по вывескам магазина в поисках алкогольного отдела, который мы явно пропустили. – Кто так делает?
– Я делаю так постоянно, – отвечает Джона, словно гордясь этим фактом.
– Да… ну…
Это был риторический вопрос, но меня не должно удивлять, что йети не понимает элементарного этикета. Между тем как меня моя мама, когда мне было восемь, заставляла в благодарность за организованные вечеринки приносить в дома друзей печенье и кексы.
– Приносить что-нибудь для хозяйки считается хорошим тоном. Что-нибудь вроде вина, – говорю я спокойно, с минимальным осуждением в голосе.
Джона смотрит на меня ледяным взглядом три долгие секунды.
– Агги не пьет. Твой отец иногда может выпить пива.
– Отлично. – Может быть, если я появлюсь с упаковкой из шести банок, он ощутит себя обязанным поговорить со мной больше минуты. – Где я могу достать?..
– Не можешь. Это непьющая коммуна. В Бангоре не продают алкоголь.
– Что? – Мое лицо искажается от шока. – Ты лжешь.
Брови Джоны изгибаются дугой.
– Ты споришь со мной об этом?
– Это что, черт возьми, запрет 1920-х годов?
– Нет. Это Западная Аляска, где алкоголизм является серьезной проблемой, – говорит Джона, в его голосе звучит снисходительность. – Люди будут пить так много, что зимой потеряют сознание в снежных завалах и замерзнут до смерти.
– Значит, никто не может купить алкоголь?
Звучит немного радикально.
– Не-а. Даже ты. – Он получает от этого слишком много удовольствия.
– Ну, а как тогда мой папа достает пиво? – парирую я. – Ты сказал, он пьет пиво.
– Он привозит его с собой домой, когда посещает Анкоридж или Сьюард. И нет… Я не слетаю туда, чтобы захватить для тебя чертову упаковку. – Его идеально ровные, белые зубы сверкают в широкой, злобной улыбке. – Думаю, сегодня вечером тебе придется обойтись без надлежащего столового этикета.
– Все в порядке. Я куплю ей цветы.
Я смотрю на зеленое ведро рядом с кассой, где стоят три печального вида букета лимонно-желтых маргариток, яркая краска на лепестках которых не может скрыть коричневеющие края. Моя мать-флорист умерла бы, увидев это, думаю я, хватая один из букетов, и следую за Джоной к последней кассе, глядя ему в спину.
Непьющая коммуна? Что люди заказывают в баре в пятницу вечером? Какао и крем-соду? Если подумать, я нигде не заметила мигающих неоновых огней или слова «бар».
Так как, черт возьми, люди здесь развлекаются?
– Разве ты не должен работать?
Кассир – белая женщина лет пятидесяти, со светлыми волосами, мягкими голубыми глазами и легким южным акцентом, который со временем стал тускнеть, улыбается Джоне, а на меня бросает частые любопытные взгляды. Я предпочту это, нежели то, что на меня откровенно пялятся все остальные люди здесь. Над корзинами с уцененными консервированными овощами сгорбились пожилые женщины, глядя на меня затуманенными катарактой глазами. На меня смотрят держащие товары кладовщики, замерев с поднятыми руками, – на мое лицо, грудь, туфли – когда я прохожу мимо. Женщины средних лет в нелепых джинсах и неуклюжей обуви с собранными в неаккуратные хвосты волосами, затихают в середине разговора и смотрят на меня так, будто я сбежала из цирка. Или, скорее, они знают, что я чужая, и пытаются понять, что привело меня в Бангор, штат Аляска.
Я быстро понимаю, что все здесь знают друг друга, а если не знают напрямую, то максимум через одну-две степени разобщенности, и они заведут разговор, чтобы выяснить, через сколько именно. Визит в «Мейер», похоже, считается выходом в люди в той же степени, что и жизненной необходимостью. Покупатели бродят вверх и вниз по рядам, загораживая проходы, чтобы прокомментировать распродажу говяжьего фарша и салата, или прогнозируемый перерыв в дожде, или тех, кто приедет из Анкориджа. Никто никуда не торопится.
Никто, кроме Джоны.
– Привет, Бобби. – Джона начинает бросать продукты на ленту. – Ага. Мне полагалось. По дороге я попал в засаду.
Я закатываю глаза. Из няньки Джона превратился в заложника.
– Спасибо. Я справлюсь. – Я выхватываю у него из рук зеленый перец, прежде чем он успевает швырнуть его, – и тоже роняю. – Ты не против упаковать продукты? Вон там.
Подальше от меня. Я подкрепляю свои слова легким толчком в его бицепс, твердый под моей ладонью.
Кассирша – Бобби – продолжает оформлять покупки, ее пальцы летают по клавиатуре с внесенными кодами овощей.
– Джордж сказал, что на этой неделе ожидается несколько ясных дней. Я устала надеяться на них. Но это была бы хорошая перемена после дождя.
– Ты уже должна была привыкнуть к дождю, – ворчливо замечает Джона, запихивая мои продукты в коричневые бумажные пакеты.
– Кто-нибудь когда-нибудь привыкает к этому? – Повисает пауза, а затем: – Так это твоя сестра? Или кузина? – Билли спрашивает Джону, но смотрит на меня.
– Это дочь Рена, Калла.
Быстрые пальцы кассирши замирают.
– Ох… точно! Джордж говорил, что ты полетишь за ней в Анкоридж. Джордж – это мой муж, – объясняет она, теперь обращаясь ко мне напрямую. – Он и отец Джоны вместе летали в ВВС. Теперь он летает для Рена.
Я предполагаю, что этот Джордж связан с «Дикой Аляской», о чем ранее упоминал Джона. Кроме того, Бобби снабдила меня и другой информацией – отец Джоны был пилотом ВВС США, и похоже, что Джона пошел по его стопам, во всяком случае, в том, что касается полетов. Та кепка, должно быть, принадлежала его отцу.
Бобби качает головой.
– Я и забыла, что у Рена была дочь все эти годы. Боже, прошла целая вечность. Ты и твоя мама в итоге оказались в. – Она позволяет словам повиснуть в воздухе, ожидая, что я заполню паузу.
– Торонто.
Она слегка кивает, словно услышав ответ на невысказанный вопрос.
– И ты здесь впервые?
– С тех пор, как мы уехали, да.
– Значит… ты решила, что пришло время для визита?
– Самое подходящее время для отпуска, верно? – отвечает за меня Джона, его пронзительные глаза смотрят в мои, в них ясно читается предупреждение.
Судя по тому, что сказала Агнес, мой отец пока не хочет, чтобы люди знали о его раковом диагнозе. Полагаю, это касается и его сотрудников.
– Ага. У меня было свободное время, и мне всегда хотелось увидеть Аляску, – добавляю я, подкрепляя нашу ложь.
Бобби вежливо улыбается мне, что говорит о том, что она надеялась на более сочный ответ, чем этот, а затем заканчивает отбивать оставшиеся продукты.
Мои глаза выпучиваются при виде счета, пока я пересчитываю купюры. Как два пакета продуктов могут столько стоить?
Бобби смеется.
– Ну и цены, да? Ну, наслаждайся своим пребыванием на Аляске, Калла. И будь осторожна, – предупреждает Бобби, кивая в сторону Джоны, – а то этот парень так очарует тебя, что ты не захочешь уезжать.
– Да, я уже с трудом контролирую себя. – Мой голос сочится сарказмом.
Она наклоняет голову, на ее лице отражается растерянность.
Мой рот раскрывается.
– Боже мой, ты не шутишь.
С ее тонких губ срывается неловкая усмешка.
– Не забудь отправить моего мужа домой сразу после работы, Джона. Он начинает болтать, а спохватывается, когда солнце уже зашло.
Джона подмигивает ей, забирая пакеты с продуктами одной рукой, его бицепсы напрягаются под хлопчатобумажным рукавом.
– Не забуду.
Я выхожу следом, держа в руках букет почти увядших цветов и чувствуя на своей спине бесчисленные взгляды.
Я ничего не могу с собой поделать.
– Итак, если ты очарователен, кого тогда Бобби считает засранцем?
– Есть тут один прямо сейчас.
Я слежу за кивком Джоны и обнаруживаю свое отражение в окне.
Он быстро отыгрывается, надо отдать ему должное.
Джона, прищурившись, смотрит в небо, и я вижу, что он ищет надвигающуюся дождевую тучу.
– Люди здесь действительно помешаны на погоде.
– А почему бы им не быть? Сильный ветер, густой туман, слишком сильный дождь или снег… все это задержит нас на несколько часов, на день. Иногда даже дольше. – Его сапоги скребут по пыльной земле. – Люди полагаются на самолеты для доставки продуктов питания, лекарств, врачей, почты. Всего.
Я стараюсь не обращать внимания на тяжелые взгляды двух подростков лет шестнадцати с банками колы в руках, которые открыто пялятся на меня.
– И глазеют они даже больше, чем следят за погодой, – бормочу я, больше для себя.
– Они не привыкли видеть живую куклу Барби, вот и все.
Я хмурюсь. Он только что назвал меня…
– Я не кукла Барби!
– Нет? – Джона бросает на меня косой взгляд, в его глазах веселье. – Фальшивые волосы, фальшивое лицо, фальшивые ногти… – Его глаза опускаются к моей груди, а затем устремляются в сторону. – На тебе есть что-нибудь настоящее?
У меня отпадает челюсть.
– Они не фальшивые!
И мне никто никогда не намекал на обратное. Они даже не особо впечатляют.
– Мне все равно, так или иначе. Ты удивляешься, почему люди смотрят на тебя. Вот почему, – говорит Джона скучающим тоном.
Он открывает люк своего внедорожника, а затем укладывает туда пакеты с продуктами.
А я просто смотрю на него в изумлении. В «Мейере» с ним поздоровались не менее двадцати пяти человек. Все эти легкие помахивания и дружеские приветствия, будто люди действительно рады его видеть. Бобби назвала его «очаровательным». Агнес утверждает, что он «плюшевый медвежонок». Этель говорит о нем так, словно он ходит по воде.
Я что, в какой-то альтернативной вселенной?
В которой все остальные видят Джону идеальным, а я вижу правду?
– Я сделала что-то такое, что заставило тебя невзлюбить меня? – наконец выдавливаю я.
Он мрачно усмехается.
– Нет. Я просто знаю твой тип, и у меня никогда не было особого терпения к нему.
– Мой тип?
– Ага. – Джона захлопывает дверь внедорожника и поворачивается, чтобы устремить на меня каменный взгляд, его мускулистые руки сложены на груди. – Поверхностная, самовлюбленная, избалованная.
Я стою с открытым ртом секунды три.
– Ты ничего обо мне не знаешь.
– В самом деле… – Он закусывает нижнюю губу в раздумье. – Давай подумаем… ты появляешься в Анкоридже с целым шкафом одежды на одну неделю, ожидая, что оставшуюся часть пути тебя доставят на частном самолете? И выглядишь так, будто перепутала взлетно-посадочную полосу с гребаным Миланом.
Я отодвигаю в сторону шок от того, что он знает хоть что-то о модной индустрии, чтобы защититься.
– Мне нужно было много вещей для такой пасмурной погоды…
– Сегодня утром ты отправилась на пробежку или в ночной клуб с таким макияжем? Я готов поспорить на свой левый орех, что никто не видел твоего настоящего лица уже много лет. Ты тратишь все свои деньги на то, чтобы выглядеть красиво, а все свободное время – на публикацию фотографий, чтобы доказать совершенно незнакомым людям, насколько ты красива.
Мой позвоночник начинает дрожать. Джона говорит о моем профиле в инстаграме? Как он мог узнать о нем? И, о боже, он только что упомянул свои яйца?
– Ну знаешь, некоторые люди гордятся своей внешностью. – Я бросаю на него колкий взгляд, несмотря на то, что мои щеки горят от возмущения.
Он продолжает, будто бы я ничего и не говорила:
– Ты драматизируешь, считаешь, что имеешь право, и осуждаешь. Тебе нравится внимание, и ты привыкла его получать. Ты мало что знаешь о мире за пределами твоего маленького пузырика. Ты даже не потрудилась хоть немного узнать о том, откуда родом твой отец. Где ты родилась.
– Не то чтобы у меня было много времени…
– Тебе двадцать шесть лет, и у тебя никогда не было времени? – Брови Джоны изгибаются в сомнении. – Ты решила, что Аляска тебе не понравится, еще до того, как пальцы твоих ног коснулись этой земли, и с тех пор ты задираешь нос на всех и вся.
– Вовсе нет!
– Агнес предполагала, что тебе будет трудно здесь, но ты сможешь продержаться хотя бы эту чертову неделю. Ты не видела отца почти всю свою жизнь, а когда наконец-то появилась здесь, ты злишься, что для тебя не заполнен холодильник? Ты, наверное, даже не подумала о том, как тяжело было Рену, или о том, что он может не знать, как разговаривать с тобой после столь долгого времени. – Джона понижает голос: – Или о том, через что он проходит сейчас. Но нет, ты больше сосредоточена на том, чтобы получить свой гребаный соевый латте и решить, какой подарок хозяйке принести сегодня на ужин. – Он самодовольно улыбается. – Как я справляюсь? Я во всем тебя неправильно понял?
– Полностью, – отвечаю я дрогнувшим голосом, не способная на большее в моем нынешнем шоковом состоянии.
Я привыкла к Саймону – к его мягким вопросам, к его задумчивым паузам, когда он спокойно оценивает реальный смысл моих слов, к тому, как он пытается помочь мне увидеть себя такой, какая я есть. Такова его природа, учитывая его профессию. Бывали моменты, когда это раздражало меня, когда я кричала, чтобы он прекратил заниматься психоанализом. Но он никогда не делал этого в мстительной, пренебрежительной манере.
И тут появляется этот парень, с которым я познакомилась двенадцать часов назад, делает всевозможные необоснованные предположения и разбирает меня на части, как будто во мне вообще нет никакой реальной ценности.
Холодное веселье исчезает из его глаз, оставляя что-то похожее на грусть.
– Я бы хотел ошибаться. Потому что тогда, возможно, ты справишься с собой, дашь Рену поблажку и используешь время, которое у тебя есть, чтобы узнать его получше.
– Ты даже не знаешь, что между нами произошло, – бормочу я. – Я не могу просто простить и забыть, а потом крепко обнять его.
– Никто от тебя этого не ждет. Но если ты умна, то захочешь попытаться спасти хотя бы частицу того, что у тебя было, ради своего собственного блага.
Джона смотрит на запястье, чтобы еще раз проверить время – я все еще не видела, чтобы он доставал телефон из кармана, – а затем обходит грузовик и забирается в водительское кресло. Оставив меня стоять там и испытывать чувство вины, и я даже не совсем уверена за что. Неподалеку задерживаются несколько посетителей магазина, ставших свидетелями моего унизительного и безжалостного препарирования.
Двигатель внедорожника начинает реветь, и мгновение спустя из кабины раздался крик:
– Давай! Мы здесь не все в отпуске.
Да, Бобби… Он очаровал меня до потери трусиков.
Я бы лучше прошла восемь километров без одежды, облепленная миллионом комаров, чем села бы сейчас рядом с Джоной.
Через несколько мест припарковано такси. Водитель, мужчина с лохматыми черными волосами и скучающим выражением лица, сидит на водительском сиденье с опущенным окном, небрежно попыхивая сигаретой. Наблюдает за зрелищем.
Я машу ему рукой, все еще сжимая букет перезревших маргариток.
– Вы свободны?
Он опускает голову один раз – да – и затем делает длинную затяжку. Таксистам здесь разрешено курить в своих машинах? Держа голову высоко поднятой – я не хочу, чтобы Джона был доволен тем, что его слова меня задели, – иду к такси и забираюсь на заднее сиденье, изо всех сил стараясь не обращать внимания на тягучий запах табачного дыма.
Мотор включается, и я оглядываюсь, чтобы встретиться с холодным взглядом Джоны, который смотрит на меня через лобовое стекло. Мы стоим так в течение трех… четырех… пяти секунд, прежде чем он трогается с места, его колеса поднимают тучи пыли и камни, когда он выезжает с парковки. «Скатертью дорога».
– Куда? – спрашивает таксист, его темные глаза смотрят на меня через зеркало заднего вида.
Дерьмо. Как мне снова вернуться к отцу? Куда поворачивал Джона? Это было до или после той сомнительной кофейни?
– Вы знаете, где живет Рен Флетчер?
Таксист мотает головой, и на мгновение я впадаю в панику. Я собираюсь сказать ему, чтобы он отвез меня в аэропорт, но потом вспоминаю, что у меня есть адрес отца в электронном письме от Агнес. Я быстро нахожу его и читаю мужчине вслух. А затем со вздохом облегчения погружаюсь в потрескавшуюся, пропахшую табаком кожу. Джона мне совсем не нужен.
– Сколько стоит живописная дорога туда?