Глава 8

– Я все еще не могу поверить, что у тебя шестеро детей, – говорю я.

– В декабре будет семь, – хихикает Майкл, поворачивая на подъездную дорожку моего отца. – Я же говорю, мне было восемнадцать, когда родился мой старший.

– И все же.

Он озорно улыбается, сверкая зубами никотинового оттенка с небольшим прикусом.

– Что я могу сказать? Мне повезло, что моя жена любит детей.

Я не могу вспомнить, когда я в последний раз не просто вежливо здоровалась и кивала, садясь в такси или «Убер», чтобы добраться до места назначения; мое внимание всегда было приковано к телефону. И, по правде говоря, если бы тут работал интернет и если бы я не пыталась избежать Джону, я бы, вероятно, даже не узнала имени этого парня.

Но всего за сорок пять минут в такси я стала с Майклом ближе, чем с кем-либо другим во всем штате Аляска.

Майкл старше меня всего на три года, что просто умопомрачительно. В основном он живет со своим братом, и они вдвоем управляют процветающей компанией такси в Бангоре. Тем временем его жена и дети живут выше по реке в деревне с населением около трехсот человек, с его родителями и ее сестрой. Его жена не хочет иметь ничего общего с Бангором и городским образом жизни. Она утверждает, что здесь слишком шумно и много народу. По иронии судьбы, она не считает, что иметь семерых детей – это слишком шумно и напряженно, потому что выталкивает их, словно дозатор конфет Pez.

Майкл провел для меня экскурсию по Бангору, остановившись на оживленной набережной реки, кишащей деревенскими лодками, и у знаменательной церкви – первом сооружении, когда-либо построенном в городе. Он даже согласился поиграть в оператора и сделал несколько фотографий со мной, пока мы были там, и результаты получились не такими уж плохими.

– Ты, наверное, очень скучаешь по своим детям.

Он пожимает плечами.

– Я вижу их, когда возвращаюсь.

– И как часто это происходит?

– Зависит от сезона. Сложнее становится, когда мы ждем, пока замерзнет или оттает река. Через нее нельзя провести лодку, а ездить на машине небезопасно. Иногда мне приходится ждать неделями. – Его голос звучит легко и неторопливо. Как и у Агнес.

– Должно быть, это тяжело.

Но каково это по сравнению с тем, когда не видишь своего ребенка двадцать четыре года, задаюсь я вопросом.

– Так я могу лучше обеспечивать свою семью. Вот. – Майкл передает мне визитную карточку через сиденье. – Звони мне в любое время, когда тебя нужно подвезти. Я всегда работаю. Даже когда сплю.

– Классно. Спасибо.

Я хмурюсь при виде имени.

– Подожди, я думала, тебя зовут Майкл.

– Майкл – это мое кас'акское имя.

– Какое-какое твое имя?

Он хохотнул.

– Мое кас'акское имя. Кас'ак – так мы называем белых людей.

– О. Но это твое настоящее имя? Это… – Я хмуро смотрю на написание, осторожно произнося: – Якулпак?

– Я-гуш-бак, – поправляет он, делая ударение на каждом слоге.

– Я-гуш-бак, – медленно повторяю я.

Приехав из такого разнообразного города, как Торонто, я не в первый раз испытываю трудности – и ошибаюсь – с именем.

– Значит… совсем не так, как оно пишется?

– Не для Кас'ака. – Он ухмыляется. – Говори «Майкл».

– Звучит неплохо. – Забрав букет цветов, я вручаю ему тридцать баксов, о которых мы договорились, плюс чаевые, которые он более чем заслужил. – Спасибо, что побыл моим гидом.

Я выскальзываю с заднего сиденья машины, с облегчением отмечая, что «Эскейпа» Джоны нигде не видно.

– Нет проблем, – говорит Майкл, махая рукой.

Со скрипом тормозов машина начинает откатываться в сторону. Он не спросил о той сцене с Джоной на парковке «Мейера», чему я рада.

Как только я переступаю порог и попадаю в жутко тихий и темный дом моего отца, телефон ловит Wi-Fi-соединение и начинает трезвонить, получая текстовые и голосовые сообщения от мамы и Дианы. Я вздыхаю, понимая, что не могу долго избегать звонков домой.

Сразу после того, как я поем.

Два бумажных пакета лежат на столешнице, пустые и сложенные. Открыв холодильник, я с удивлением обнаруживаю, что мои продукты были убраны и уложены слишком аккуратно для человека, который всего час назад швырял овощи на кассовую ленту. А я-то ожидала, что мои запасы салата будут разбросаны по лужайке перед домом.

Возможно, это способ Джоны извиниться за то, что он был полным засранцем.

– Ну, это уже что-то. Пожалуй, – говорю я. Но для того, чтобы простить его, мне потребуется чертовски больше, чем это.

* * *

– Вы почти незнакомы, Калла.

Саймон делает паузу, чтобы отпить глоток послеобеденного чая – без сомнения, из своей любимой фарфоровой чашки «Веджвуд»[16]; этот парень так предсказуем, – прежде чем я слышу, как он ставит ее на металлический офисный стол.

– Вам обоим потребуется время, чтобы почувствовать себя комфортно и понять друг друга.

Кухонный стул скрипит, когда я наклоняюсь вперед, чтобы зачерпнуть последний яичный желток кусочком тоста и засунуть его в рот.

– Я здесь всего на неделю.

Смогу ли я хотя бы приблизительно понять своего отца за это время?

– Это само собой разумеющийся срок. Ты можешь перенести свой обратный рейс и остаться дольше. Поэтому мы заплатили за этот билет больше. Так что у тебя есть варианты.

– Я думала, это для того, чтобы у меня была возможность улететь обратно раньше, если эта поездка окажется неудачной. – Конечно, Саймон смотрел на это по-другому. – При том, как сейчас обстоят дела, неделя уже кажется смертным приговором.

– Ты знала, что это будет нелегко.

– Да, но это будет невозможно, если отец будет убегать каждый раз, когда я вхожу в комнату.

– Он убегает? Или это ты прогоняешь его?

Я хмурюсь.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты сдерживаешь в себе много обид, Калла. Годы обид, за которые ты привыкла скрывать свою боль. Ты не очень хорошо ее прячешь, а Рен не из тех, кто будет с этим бороться. Если вы собираетесь воссоединиться, да еще за такой короткий промежуток времени, вам нужно найти способ общения, даже если это будет трудно и неловко. Хотя бы на время.

– Я пытаюсь, но… это сложно.

Как можно строить отношения с кем-то, не простив его сначала?

– Просто помни… ты не можешь контролировать его, но ты можешь контролировать свое поведение по отношению к нему.

Я издаю внутренний стон. Почему тихие слова Саймона, кажется, несут в себе то же послание, что и версия о травме тупым предметом, которую ранее озвучил Джона?

– Рен упоминал что-нибудь о прогнозе или вариантах лечения? Совсем ничего? – перебивает мама, ее голос по громкой связи звучит в отдалении.

Она расхаживает по кабинету Саймона. Клянусь, это одно из ее любимых занятий. Он жалуется, что мама проложила круговую дорожку в персидском ковре его бабушки.

– Мы разговаривали около двух минут прошлой ночью, мам, – напоминаю я ей. – Но Агнес сказала, что на следующей неделе он едет в Анкоридж, чтобы начать химиотерапию и облучение. И он совсем не выглядит больным.

– Это хорошо. Наверное, они рано это выявили.

В голосе мамы невозможно не заметить облегчения. Саймон тоже должен был уловить его. Что он при этом чувствует? Боже мой, я начинаю говорить как мой британский отчим-психотерапевт.

Раздается звонок, сигнализирующий о том, что дверь в кабинет Саймона только что открылась.

– Это мой следующий пациент. Позвони мне вечером, если захочешь обсудить это еще.

– Спасибо, Саймон.

– Но не между десятью и одиннадцатью часами вечера по моему времени, если сможешь. Будет один документальный фильм Би-би-си о…

Я не слушаю его, мозг переключается на мысли о том, как я собираюсь скоротать остаток дня в ожидании ужина у Агнес. Я могла бы направиться к «Дикой Аляске», чтобы получше рассмотреть самолеты и людей, которым мой отец отдал предпочтение перед собственной дочерью. Но тогда я рискую получить еще один неловкий двухминутный разговор с ним. И, что еще хуже, столкнуться с Джоной.

Слава богу, я взяла с собой компьютер.

– Не вешай трубку, Калла, – окликает меня мама. Раздается шквал приглушенных звуков и щелчков, а затем ее мягкий и мелодичный голос звучит у меня в ухе, когда она выходит из кабинета Саймона. – Привет.

– Ты получила фотографии, которые я прислала? Они уже должны были прийти.

– Дай мне глянуть. Да! Они тут. О боже мой! Это то, на чем ты прилетела в Бангор?

– Меня чуть не стошнило.

– Но там даже багаж не помещается!

– Именно поэтому все мои вещи сегодня отправляются грузовым рейсом из Анкориджа.

– С какой стати они прилетели за тобой на этом?

– Потому что Джона – осел, и ему очень не нравится, что я дышу его драгоценным аляскинским воздухом.

Я ввожу маму в курс событий дня, связанных с Джоной, вызывая многочисленные вздохи и стоны.

– Но у тебя же аллергия на молочные продукты! Это не просто каприз. Это настоящая медицинская проблема, – говорит она.

– Скажи? – Я опускаюсь на скрипучий кухонный стул, чувствуя себя оправданной. Наконец, кто-то еще раздражен выходками Джоны. В этом я всегда могу рассчитывать на свою маму. – Он самый большой засранец, которого я когда-либо встречала.

– Почему Рен держит его рядом?

– Потому что я нахожусь в Мире Наоборот, где он всем нравится. – Я закатываю глаза, несмотря на то, что мама этого не видит.

– Просто избегай его. Я не хочу, чтобы он делал твое пребывание там более тяжелым, чем оно уже есть.

– Я пытаюсь, но мне кажется, что каждый раз, когда я поворачиваю за угол, там появляется это заросшее лицо. И он живет по соседству! Я не могу от него скрыться.

– Мне жаль, дорогая.

– Неважно. – Я испускаю тяжелый вздох. – Я не хочу больше говорить о Джоне.

– Я тебя не виню. Что еще ты мне прислала… – Наступает пауза, пока мама прокручивает фотографии. – Это салат?

Я почти вижу, как она хмурится.

– Ага. Буквально сотни головок салата. Может быть, больше. Вдоль дороги есть фермерские поля.

– Хм. Полагаю, за двадцать четыре года кое-что изменилось.

– Не все. – Я улыбаюсь, ожидая, пока она перейдет к следующей фотографии.

Мама вскрикивает.

– Эти утки все еще там!

– Во всей своей липкой красе.

У нее вырывается смех.

– Они такие же уродливые, какими я их помню.

Мой взгляд блуждает по перегруженным обоям.

Мама снова вздыхает, уже тише, и я понимаю, что она перешла к следующей фотографии, на которой изображены каллы в моей спальне.

– Как же я о них забыла? Знаешь, я несколько недель не спала ночами, раскрашивая каждый лепесток, толстая и распухшая, пытаясь закончить их до твоего рождения.

– Да, я помню, как ты рассказывала мне.

– Боже, это было целую жизнь назад, не так ли? – задумчиво бормочет мама. Воцаряется долгая пауза, пока она, без сомнения, погружается в воспоминания. – Итак? Какие у тебя планы на остаток дня?

– Кроме расчесывания всех моих комариных укусов? – спрашиваю я, водя ногтями по задней части икры, где начинает воспаляться и чесаться красный бугорок. – Пожалуй, я могу сделать кучу постов для сайта. Диана проснулась с новыми идеями.

Сегодня я получила от нее по меньшей мере десять сообщений.

– Диана всегда просыпается с новыми идеями. Хотела бы я, чтобы у меня была энергия этой девушки… О! Время ускользнуло от меня. Мне нужно съездить в магазин, чтобы закончить кое-какие дела. Ты не поверишь, эта женщина пришла сегодня утром. Она настаивала на том, чтобы в ее букете была гипсофила, даже после того, как я сообщила ей, что не работаю с этим растением, потому что оно удешевляет вид аранжировки. У нее хватило наглости…

Я теряю нить маминой тирады, когда мое внимание привлекает что-то странное на обоях. Я чувствую, как искажается мое лицо.

– У уток есть соски?

Наступает молчание.

– Прости. Что?

Я наклоняюсь вперед, чтобы рассмотреть шесть характерных точек, расположенных на брюхе утки. Однако некоторые различия в размере и расстоянии между точками все же есть, что говорит мне о том, что кто-то сделал их вручную черным маркером. На каждой до последней утки на этой стене.

– Это ты сделала?

– Калла, о чем ты вообще говоришь?

К тому времени, как я заканчиваю объяснять, мы обе воем от смеха.

– Это заняло бы несколько часов. Только на одной этой стене сотни уток.

– Ну, это была не я, но я бы хотела быть этим человеком.

Я откидываюсь на спинку стула в благоговении.

– Может, это была Агнес. Думаю, что утки ей тоже не очень нравятся.

Мамин смех стихает.

– Так… что там у них происходит?

– Понятия не имею, но что бы это ни было, это «сложно». Сегодня мы идем к ней домой на ужин. Она живет через дорогу.

– Хорошо. Там у тебя будет больше двух минут с ним. Рен всегда ел медленно.

– Честно говоря, сейчас я думаю об этом с ужасом.

Насколько неловко будет сидеть через стол от него?

Попытается ли он хотя бы вежливо поговорить? Или он будет полностью игнорировать меня?

По крайней мере, Агнес тоже будет там, чтобы послужить смягчающим буфером.

– Все будет в порядке. Просто будь собой. И послушай, не волнуйся о том, что сказал этот придурок-пилот. Он тебя совсем не знает.

Он не знает, и все же я не могу выбросить слова Джоны из головы.

– Спасибо, мам. Люблю тебя.

С тяжелым вздохом я кладу телефон на стол, а затем открываю макбук.