Глава 9

Подъездная дорожка Агнес такая же длинная, как и у моего отца, что дает мне достаточно времени, чтобы изучить прямоугольный дом передо мной, пока я приближаюсь, натянув свитер на голову, чтобы защитить волосы от мрачного моросящего дождя, который шел весь день.

Это зеркальное отражение дома моего отца, за исключением белой обшивки и входной двери, выкрашенной в насыщенный малиновый цвет, который придает ему столь необходимый колорит. У Агнес нет дополнительного гаража, но слева есть небольшой сарай, сбоку которого стоит большой зеленый мусорный бак. Перед ним припаркован грузовик Агнес.

Держа в одной руке печальный букет маргариток, я стучу в дверь.

– Просто входи! – слышу я пронзительный голос Агнес мгновение спустя.

Тепло и восхитительный аромат жареной курицы с травами окутывают меня, как только я ступаю внутрь, и я улучаю момент, чтобы восхититься тем, насколько этот дом отличается от холодного, темного дома через дорогу. Во-первых, кухня, столовая и гостиная имеют открытую планировку и занимают всю длину дома. Короткая прихожая разделяет две стороны задней части дома и ведет к спальням, как я полагаю.

С другой стороны, здесь ощущаешь себя как в семейном доме. Он скромно обставлен в бежевых и серых тонах, мебель безвкусная, но чистая и ухоженная. Но там, где дом моего отца лишен характера, Агнес повсюду привнесла небольшие штрихи индивидуальности. Стены окрашены в насыщенные оттенки красного и жженого оранжевого. Диван украшен подушками с птицами, вышитыми вручную на их лицевой стороне. На стене висят деревянные маски и ажурные украшения, которые, должно быть, связаны с ее родовыми корнями, а вся стена рядом с прихожей заполнена фотографиями людей в рамках, многие из которых носят красочные головные уборы из бисера и шубы из шкур животных. Члены ее семьи, предполагаю я.

– Итак? Ты нормально пережила свой первый день на Аляске? – спрашивает Агнес, стоя ко мне спиной и осматривая золотистого цыпленка, сидящего в сковороде на плите, похоже, только что вынутого из духовки.

– Какое-то время все шло своим чередом, но да, – шучу я.

Я провела большую часть дня, обновляя ссылки на сайте и создавая черновики постов для Дианы, чтобы они были готовы к тому времени, когда она добавит свои тексты. Я курсировала из кухни, кишащей утками, в до боли безвкусную гостиную, на крыльцо, которое могло бы быть достаточно удобным, если бы не кучи хлама и обветшалые алюминиевые стулья в старинном стиле, а затем, наконец, в свою спальню, где в итоге отключилась на час.

В целом, это был мирный и спокойный день после трудного утра.

– Надеюсь, ты нагуляла аппетит. Мы поедим, как только приедут ребята.

Ребята?

– Какие ребята? – настороженно спрашиваю я.

– Только Рен и Джона. Они скоро должны быть здесь. Джона застрял возле Нома из-за тумана, но, когда я уезжала, он уже начал рассеиваться. Джона рассчитывал, что успеет вернуться вовремя.

– Он тоже придет? – Я изо всех сил стараюсь скрыть свое недовольство.

Агнес улыбается.

– Все будет в порядке. Я обещаю.

Я тяжко вздыхаю. Да, полагаю, что в глазах Агнес все «будет хорошо».

Твою мать. Я не могу отделаться от этого парня.

– Джона работает на твоего отца уже более десяти лет. Он словно его правая рука. Выполняет все рискованные посадки за пределами аэропорта для охотников и рыбаков, решает большинство проблем с самолетами. И проблемы с клиентами, которых у нас не так уж и много. Помогает Рену принимать сложные решения. Он хороший парень, если взглянуть на него сквозь эту твердую оболочку.

Агнес оглядывается на меня через плечо, ее брови поднимаются, когда она видит маргаритки.

– Просто хочу сказать спасибо. За ужин… и за все, что ты сделала.

Она задумчиво улыбается.

– Я не могу вспомнить, когда мне в последний раз кто-нибудь приносил цветы. Прошло уже немало времени.

Я чертовски хорошо знаю, что Джона не приносил. Но неужели мой отец ни разу не делал ничего подобного? В его ли характере дарить цветы? Были ли у них когда-нибудь такие отношения, в которых он должен был это делать?

– У вас есть ваза, куда я могу их поставить?

– Думаю, у меня есть высокая банка. Надо будет ее откопать. Просто оставь их пока на столике.

Положив букет, я засучиваю рукава и направляюсь к раковине, чтобы вымыть руки.

– Чем я могу помочь?

Я замечаю, что стол уже накрыт.

Агнес смотрит на высокую кастрюлю, которая стоит на подставке, а затем на меня, словно бы раздумывая.

– Картофель нужно превратить в пюре. Ты не возражаешь?

– Без проблем.

Я не помню, когда в последний раз делала картофельное пюре. Мама почти запретила картофель в нашем доме, поскольку углеводы «разрушительны» для ее талии. Но время от времени я захожу на кухню поздно вечером, когда она уже спит, и застаю Саймона за столом с миской растворимого пюре и виноватым выражением лица. Куда он запрятал эти пакеты, я еще не выяснила.

– Картофелемялка там. – Агнес кивает на ящик. – А в холодильнике есть молоко и масло. Подожди, ты можешь это есть? Потому что мы можем сделать пюре без них.

Я улыбаюсь, ценя ее заботу и тот факт, что она вспомнила.

– Все в порядке. Картофель я пропущу. – Я засучиваю рукава и приступаю к работе. – Итак, папа что-нибудь говорил о том, что сегодня привезет мой багаж домой?

– Нет, но я ожидаю, что он скажет. Самолет должен был прибыть час назад.

– Слава богу. Вся моя обувь приходит в негодность.

Сегодня я нашла под раковиной старую щетку и потратила целый час на то, чтобы аккуратно счистить грязь с танкеток. Боюсь, что все было напрасно.

По шести деревянным ступеням снаружи топают шаги, и через мгновение дверь распахивается.

Мой желудок автоматически сжимается, когда я поворачиваюсь, готовясь поприветствовать одного из двух мужчин, оба из которых, кажется, вызывают у меня беспокойство по совершенно разным причинам.

Вместо этого передо мной стоит девочка-подросток с длинными блестящими волосами цвета эспрессо, собранными в беспорядочный, неровный хвост, и черными глазами, искрящимися любопытством.

– Калла! Ты здесь!

Она сбрасывает свои грязные сапоги.

– Да, – настороженно отвечаю я. Кажется, она знает меня, в то время как я понятия не имею, кто она такая.

– Я собиралась заехать вчера вечером, но мама сказала, что ты устала, а потом я заглянула по дороге на ферму, и Джона сказал, что ты все еще в городе.

Ее мама. Мой взгляд переходит на Агнес, затем на обеденный стол, где благодаря четырем стульям я не заметила пяти расставленных приборов, а затем дальше, на стену с фотографиями и детское лицо, которое украшает большее их количество, чем я предполагала, и тут меня внезапно осеняет.

– Это твоя дочь?

У Агнес есть ребенок? Неужели она упомянула о ней вчера вечером, а я пропустила это, слишком поглощенная своими заботами?

Агнес улыбается.

– Это Мейбл. Она – источник бесконечной энергии, просто чтобы предупредить тебя.

Лицо Мейбл расплывается в широкой улыбке, которая не уступает улыбке ее матери. Ее лицо не такое круглое, как у Агнес, замечаю я. Но у нее точно такие же глубоко посаженные глаза с нависшими веками, только больше.

– Значит, ты из Торонто, да? Это так круто! Я очень хочу однажды посетить Торонто. Джордж был там и сказал, что он потрясающий! Я облазила, кажется, весь твой аккаунт в инстаграме. Ты должна быть моделью. Ты такая красивая!

– Торонто великолепен, – соглашаюсь я, беря паузу, чтобы обработать все, что только что вылетело из уст Мейбл.

Она определенно не застенчива и говорит со скоростью километра в минуту, странно хриплым для девушки голосом и с интонацией, которая немного отличается от интонаций ее матери.

Но самое главное, откуда эта девочка из Западной Аляски знает мой профиль в инстаграме?

– Внизу твоего письма была ссылка, – объясняет Агнес, вероятно, прочитав замешательство на моем лице. – Мне было любопытно, поэтому я кликнула на нее и попала на твой сайт. Клянусь, Мейбл обшарила там все до последнего уголка.

– А… Точно.

Моя автоматическая подпись. Я совершенно забыла о ней. Теперь все стало понятно.

– Значит, сегодня ты брала такси до реки? – спрашивает Мейбл.

– Э… да.

Требуется мгновение, чтобы связать все воедино. Я опубликовала несколько фотографий, сделанных ранее, и решила проигнорировать совет Дианы по поводу подписей. Я рассказала о своем дне в Бангоре, о дружелюбном таксисте с шестью детьми и еще одним на подходе, которого на самом деле зовут не Майкл, и о том, как он пользуется рекой, чтобы увидеть их. Это показалось мне более интересным и более правдивым.

Я запостила фотографии, наверное, час назад, но, похоже, даже здесь, в глуши, подростки не расстаются со своими телефонами.

– Мейбл, почему бы тебе не пойти умыться к ужину, а потом принести стул из моей комнаты?

Агнес начинает разделывать курицу умелыми движениями, выкладывая свеженарезанное мясо на маленькое белое блюдо.

Мейбл подходит и склоняется, чтобы осмотреть курицу, как это только что делала ее мать. Она выше Агнес по крайней мере на восемь сантиметров и одета в такие же бюджетные джинсы из масс-маркета.

– Ну как, я выбрала хорошую?

Агнес дергает левую ножку. Мясо начинает отделяться, и прозрачный сок стекает по золотистой шкурке.

– Да. Хотя мне бы хотелось, чтобы на окорочках было побольше жира.

– Это была самая медленная из них! Мне почти не пришлось бегать, чтобы поймать ее!

– Ты поймала наш ужин? – уточняю я.

Мейбл улыбается мне.

– Барри разрешил мне забрать одну домой на этой неделе за помощь на ферме.

– Это та ферма внизу по дороге? Кажется, я видела ее, когда бегала сегодня.

– Уиттаморы, – подтверждает Агнес. – Они довольно известны. Никто тут так не преуспел в фермерстве, как Барри и Дора. В прошлом году они вырастили более двадцати двух тонн овощей. И кто знает, сколько яиц в их подземном курятнике? Мы доставляем их продукты во многие деревни.

– Я была удивлена, что тут есть ферма, – признаю я. – Моя мама очень любит выращивать что-нибудь, но у нее никогда не получалось довести дело до конца.

– Сейчас сезон длиннее и теплее, чем двадцать четыре года назад. Но выращивать что-либо здесь – это все равно большой труд. Как это делают Уиттаморы, во всяком случае, – бормочет Агнес. – Барри оттаивает, обрабатывает и подготавливает почву целых два года, прежде чем сможет туда что-либо посадить.

– Да, он прокладывает эти огромные туннели, чтобы мы могли начать посев в феврале. В них нет ни ветра, ни снега, и там гораздо теплее.

Агнес смеется.

– Именно там я нахожу ее чаще всего после школы зимой. Или в их корневом погребе.

– О… Точно! – восклицает Мейбл так, будто только что вспомнила кое-что важное. – Барри сказал, что видел тебя этим утром. Ты была в ярко-розовом и неслась по дороге.

По крайней мере, он не сказал, что я была голой.

– Это была я. Съедаемая комарами заживо, – добавляю я, почесывая руку в том месте, где внезапно возникает зуд.

Милое личико Мейбл напрягается.

– Комары и мокрецы достанут тебя как следует.

– Мокрецы?

– Ага. В этом году они ужасны. Убедись, что ты в джинсах и толстовке, когда выходишь на улицу, и все будет хорошо.

– Я обязательно это сделаю.

Когда моя толстовка приедет из Анкориджа.

– Как сегодня дела на ферме, кстати? – спрашивает Агнес.

– Все то же самое. Скучновато.

– Помни, как тебе повезло. Здесь полно людей, которые были бы не прочь собирать яйца и овощи в обмен на свежие продукты и иногда курицу.

– Держу пари, что они предпочли бы делать это за деньги, – бурчит Мейбл.

– Когда ты станешь старше, я уверена, что Барри будет платить тебе настоящими деньгами. Если только ты не продолжишь появляться, когда тебе захочется. В таком случае он может вообще не нанимать тебя, – ругается Агнес в своей мягкой манере.

Сколько лет Мейбл, раз этот фермер не хочет платить ей наличными?

Она отмахивается от тревог матери, раздраженно хмурясь.

– Барри все равно, в какое время я прихожу. И кроме того, куры несут в два раза больше яиц, когда я рядом. Я его куриный заклинатель.

Мейбл одаривает меня зубастой ухмылкой, а затем встает на цыпочки, чтобы достать из буфета пакет с чипсами.

Агнес быстро вырывает пакет из ее рук и бросает его обратно в шкаф.

– Мы скоро ужинаем, куриный заклинатель. Сходи и умойся.

Мейбл со стоном удаляется по коридору, оставляя меня смотреть ей вслед.

– У нее действительно много энергии.

– Это нечто, пытаться занять ее настолько, чтобы она не перегорела, особенно во время летних каникул. Я так благодарна Барри за то, что он дал ей работу. – Агнес делает паузу, а затем произносит более спокойно: – Она еще не знает о Рене. Я собираюсь рассказать ей об этом в ближайшее время. Я просто… Он просил меня подождать.

Он также просил ее не говорить ни мне, ни Джоне, но она не выполнила эту просьбу, замечаю я.

По шести деревянным ступеням крыльца топают еще две пары сапог, эти тяжелее и двигаются медленнее.

Я оглядываюсь и вижу нечитаемые ледниково-голубые глаза, пристально наблюдающие за мной с другой стороны окна. Я не могу не смотреть на Джону в ответ, даже когда моя грудь сжимается от беспокойства.

Раздается однократный стук, за которым сразу же следует скрип открываемой двери.

– Пахнет не мактаком, – говорит отец, наклоняясь, чтобы расшнуровать ботинки. Его голос мгновенно будит во мне что-то знакомое.

– Решила, что мы облегчим Калле жизнь на Аляске, прежде чем я начну кормить ее китовым жиром.

Я изо всех сил пытаюсь сдержать отвращение на лице, чем вызываю усмешку Агнес.

– На этот раз она поймала толстушку?

– Толстую и медленную, видимо. Хотя не такую медленную, как вы двое. Я уже начала думать, что вы не придете. – Агнес улыбается, даже когда мягко отчитывает Рена за опоздание.

– Ты знаешь, как это бывает.

Он пробирается дальше, изучая тарелку с курицей, а я все время смотрю на него, пока моя рука механически двигается, разминая белую картофельную мякоть, погруженная в сюрреалистический туман.

Я действительно здесь, на Аляске. С отцом. Я – зритель, который наблюдает за его повседневной жизнью, в окружении его людей, вдыхающий слабый аромат сигаретного дыма, который тянется за ним.

– Мейбл еще не дома? – спрашивает он.

– Умывается. Выйдет через минуту. – Чуть ниже, но достаточно громко, чтобы я расслышала, Агнес добавляет: – Как только услышит голос Джоны.

Папа стонет.

– Я буду счастлив, когда эта влюбленность пройдет.

Мейбл влюблена в Джону? Я удивленно вскидываю брови, оглядываясь через плечо, как раз в тот момент, когда предполагаемый объект ее симпатии появляется в поле зрения, сняв верхнюю одежду и шапку.

Я признаю, что Джона выглядит далеко не плохо, даже со всеми этими волосами. Если бы я только могла взять ножницы и поработать над ним… Мои пальцы дергаются при одной мысли об этом.

И тут в моих ушах звучат слова Джоны – его заявление о том, что с тех пор, как я приехала сюда, я постоянно всех критикую, – и чувство вины заставляет меня отказаться от мысленного ухода за ним.

Я обнаруживаю, что серые глаза отца внимательно наблюдают за мной.

– Так? Как прошел твой день, Калла?

Слова Саймона эхом отдаются в моей голове.

«Он убегает? Или это ты прогоняешь его?»

«Ты не можешь контролировать его, но ты можешь контролировать свое поведение по отношению к нему».

– Он был… хорошим.

Не считая выволочки со стороны его правой руки. Я надавливаю на картофель.

– Тихим.

Отец медленно кивает.

– Полагаю, это сильно отличается от того, к чему ты привыкла.

– Ага. Немного. – Я улыбаюсь в знак согласия.

Сколько дней я смогу прожить здесь, прежде чем захочу вернуться в свой город? Или в любой другой город, если уж на то пошло.

– Грузовик доставил тебе какие-нибудь проблемы? В последнее время включение второй передачи стало немного заедать.

– Э… – Я вопросительно смотрю на Агнес, чтобы увидеть едва заметное покачивание головы. Думаю, она не сказала ему, что я не умею водить. И Джона, по-видимому, тоже. Нужно ли мне тогда?

Между нами и так все не очень гладко; мне не нужно усугублять это, указывая с самого начала на все то, чего папа не знает обо мне.

– Не-а. Никаких проблем.

– Хорошо… хорошо… – Его голова медленно покачивается.

Наступает неловкий момент.

– Чемоданы Каллы привезли? – спрашивает Агнес.

– Точно. Об этом. – Отец почесывает седеющие волосы, замешкавшись. – Они не смогли выделить для них место на сегодняшнем рейсе.

– Ты шутишь! – Мое разочарование разбухает. – Но мне нужны мои вещи! Мои дождевые сапоги!

– Мы можем постирать еще раз сегодня вечером, – предлагает Агнес.

– Да, наверное, – бормочу я, хотя дело не в этом. – Как у них могло вдруг не оказаться места?

– Сегодня в последний момент потребовалось доставить в одну из деревень кое-какие припасы. Так уж здесь заведено. – Отец смотрит на меня с сочувствием.

– Еду. Лекарства. Ну, знаешь, настоящие предметы первой необходимости, – добавляет Джона со смешком в голосе.

– Мы доставим твои вещи завтра. – Агнес улыбается с уверенностью, даже когда добавляет: – Скорее всего.

– Не волнуйся, я уверен, что Билли прекрасно обо всем позаботится.

Я стискиваю зубы и снова переключаю внимание на картофель, пока делаю успокаивающий вдох и выплескиваю свое разочарование, потому что я ничего не могу сделать с багажом, а забивание Джоны до смерти этой картофелемялкой испортит ужин.

– Эй, Агги. Я захватил это на вечер.

– Вау! Вначале цветы от Каллы. А теперь это?

Знакомый лязг о столешницу заставляет меня обернуться как раз вовремя, чтобы увидеть, как Джона ставит на стол упаковку из шести банок «Будвайзера».

У меня отпадает челюсть. Я бросаю картофель, который почти превратился в кашицу, чтобы встретиться с Джоной взглядом.

– Ты сказал, что я не могу купить пиво в Бангоре! – В моем голосе звучит обвинение. – Ты сказал, что это непьющая коммуна.

– Ты не можешь, – просто говорит он, снимая две банки с колец и бросая одну моему отцу, который плавно ловит ее.

Я смотрю на самодовольное лицо Джоны. Еще одна из его гребаных игр. Вероятно, он достал пиво в продуктовом магазине, пока врал мне прямо в лицо.

– Технически Бангор сейчас не сухая коммуна, потому что приняли закон, разрешающий продажу алкоголя, – говорит папа. Он тянет за язычок на банке, чтобы взломать пломбу, и раздается треск и шипение. – Но город пока не хочет выдавать каких-либо лицензий, потому что они очень обеспокоены судьбой деревень. Так что либо тебе придется лететь самолетом, либо обратиться к одному из бутлегеров, чего я тебе делать не советую, Калла. От некоторых вещей, которые у них есть, можно ослепнуть. – Он переводит взгляд с Джоны на меня, его брови слегка хмурятся. – Дай мне знать, что ты хочешь, и мы достанем это для тебя в следующий раз, когда кто-нибудь будет в городе.

– Спасибо, – выдыхаю я с раздражением. – И я обещаю, что принесу на ужин что-нибудь получше, чем кошачья моча.

Я с пренебрежением киваю в сторону красно-белых банок, адресуя этот взгляд Джоне.

Тот фыркает.

– Так получилось, что твой отец любит кошачью мочу. Но, думаю, ты этого не знаешь, верно?

Мы сталкиваемся взглядами, моя челюсть крепко сжата, пока я подыскиваю ответ. Да, Джона знает моего отца получше, чем я, и он использует это как оружие, нанося удары при каждом удобном случае.

Наше напряженное противостояние прерывается смехом.

Моего отца и Агнес, сложенных пополам, по пухлым щекам Агнес текут слезы.

Я бросаю настороженный взгляд на Джону. Он выглядит таким же растерянным, как и я.

– Я думаю, тебе нужно расширять свой вкус, Рен, – говорит Агнес, перекладывая большой кусок сочного белого мяса из грудки на блюдо.

Мой отец делает глоток, а затем многозначительно причмокивает губами.

– А я даже не люблю кошек.

Джона зависает на один долгий миг, а затем его плечи начинают дрожать, и комнату заполняет искренний, идущий из глубины нутра звук, который отдается в моей груди.

– Кто бы мог подумать? Сатана может смеяться, – бурчу я, несмотря на то, что на моем собственном лице появляется улыбка, а напряжение на кухне быстро спадает.

Мой отец трясет головой, все еще посмеиваясь.

– Насколько сильно ты насолил моей дочери, Джона?

«Моей дочери». Такие чужеродные слова, и все же это простое признание заставляет меня покраснеть.

Это быстро проходит, когда тяжелая рука Джоны ложится мне на плечо, и он притягивает меня к себе. По сравнению с долговязым Кори он – кирпичная стена.

– Я? Насолить этой терпеливой, очаровательной, простой девушке?

Я пытаюсь высвободиться, но Джона только крепче прижимает меня к себе, притягивая ближе, пока я почти не прижимаюсь к его торсу и бедрам телом, а щекой – к его груди. Слабый древесный аромат мыла на его коже исчез после рабочего дня, но он все равно пахнет неописуемо приятно.

Последнее, что я хотела бы делать, это нюхать Джону.

– Мы не смогли бы поладить лучше, даже если бы постарались. Не разлей вода, Рен. Гребаные друзья.

Я использую свои руки как рычаг, впиваясь пальцами в его ребра, ища чувствительный участок. И не нахожу ничего, кроме толстого слоя мышц и твердых ребер. Поэтому я делаю единственное, что приходит мне в голову: перебираю пальцами твердую поверхность его груди, пока не нахожу то, что похоже на сосок.

Я сжимаю, затем выкручиваю.

Джона отпускает меня с болезненным ворчанием.

– Ну, я бы так не сказала, – говорит Агнес, все еще искренне забавляясь.

По коридору раздаются мягкие шаги.

– Что здесь происходит? Что смешного?

В кухню входит Мейбл, переодетая в черные легинсы и простую, но приталенную белую футболку, которая демонстрирует узкие бедра и маленькие бугорки грудей. Длинные, прямые как кочерга волосы свисают до середины спины, расчесанные совсем недавно. Ее невинные глаза быстро пробегают по нашим лицам, затем останавливаются на лице Джоны и задерживаются на нем.

И я сразу же вижу правдивость утверждения Агнес.

Мейбл серьезно влюблена.

О боже. За что?

– Привет, малая. – Мой отец обхватывает Мейбл за плечи и притягивает ее к себе. – Как дела на ферме сегодня?

Мой желудок сжимается. Это мое прозвище. Раньше он называл так меня.

– Отлично. Скучновато. Почему я не могу потусоваться в «Дикой Аляске»? – Мейбл притворно надувается.

Отец хохочет.

– Потому что это должно быть еще скучнее. Что за двенадцатилетка захочет провести все лето, сидя в аэропорту?

Ей всего двенадцать? Она ведет себя как девчонка постарше. Конечно, я не общалась с двенадцатилетними с тех пор, как мне самой было двенадцать.

Мейбл закатывает глаза.

– Двенадцать лет плюс почти один месяц. И я бы не сидела, если бы ты научил меня летать.

– Ну вот, началось… – ворчит Агнес.

– Что? Он сказал, что научит!

– Когда тебе будет четырнадцать, – напоминает ей Агнес.

– Ага. И это всего лишь через один год и одиннадцать месяцев. Не забудь. – Мейбл тычет пальцем в живот моего отца, и его тело слегка вздрагивает.

– Как я могу забыть? – Он ерошит ее волосы. – Ты напоминаешь мне об этом каждую неделю с тех пор, как тебе исполнилось шесть.

На меня накатывает отчетливая волна ревности. Много лет назад мы с отцом часто разговаривали о том, что однажды он научит меня управлять самолетом, еще до того, как я поняла, что предпочитаю стоять на земле. И вот он здесь сейчас, обнимает Мейбл, обещая ей то же самое, что когда-то обещал мне. Ведет себя в полной мере как отец, которым, как я представляла, он мог бы стать для меня.

В глубине моего сознания начинает зарождаться неприятное подозрение.

У Агнес и моего отца, по ее словам, «сложные» отношения. Она сказала, что они знают друг друга почти шестнадцать лет. И, судя по внешнему виду Мейбл, я бы поспорила на деньги, что ее отец вовсе не юпик или любой другой представитель коренных жителей Аляски.

К моим ушам приливает кровь.

Двенадцать лет плюс почти месяц. Это означает, что ее день рождения в конце июня. Мой отец должен был прилететь в Торонто на мой выпускной в восьмом классе двенадцать лет назад, в июне того года.

Неужели это просто совпадение? Или…

Является ли Мейбл определяющей частью загадочного комментария Агнес «все сложно»?

У меня есть сводная сестра, о которой мне никто не рассказывал?

Когда Саймон и мама поженились, я отчаянно хотела иметь брата или сестру. А когда перешла в старшую школу, помню, как мечтала, чтобы моя мама случайно забеременела, чтобы она была занята кем-то другим и перестала дышать мне в затылок.

Но иметь младшую сестру все эти годы и даже не знать о ее существовании?

Это не то, что я была готова узнать, когда садилась в самолет.

Неужели Мейбл – это причина, по которой мой отец отказался от меня?

Неужели это все-таки не имеет никакого отношения к «Дикой Аляске»? Это из-за нее он меня бросил?

Он выбрал ее вместо меня?

– Калла? – Рен смотрит на меня. – Ты в порядке? Выглядишь немного бледной.

– Ага. – Я прочищаю дрожащее горло. – То есть нет, вообще-то. Я не очень хорошо себя чувствую.

Последнее, что я могу сейчас сделать, это улыбнуться и притвориться, что все в порядке. Мне нужно собраться с мыслями.

Агнес и мой отец обмениваются обеспокоенными взглядами.

– Почему бы тебе не прилечь? – говорит Агнес. – Моя комната слева…

– Нет, я думаю, мне нужно пойти домой.

Через дорогу.

А потом, если я права… сесть на самолет и вернуться в Торонто.

Я чувствую, как меня буравит взгляд Джоны, когда я проношусь мимо него, запихивая ноги в грязные кроссовки, и спотыкаясь спешу к выходу.

– Калла!

Я оборачиваюсь и вижу, как по подъездной дорожке ко мне несется Джона, его ботинки не зашнурованы и расстегнуты. Он – последний человек, с которым я хочу иметь сейчас дело. Я мчусь дальше, спотыкаясь на выбоине, глаза щиплет от навернувшихся слез, а вокруг меня клубится туманная правда.

Джона оказывается быстрее, чем я ожидала, и ловит меня за руку, когда я поднимаюсь по ступенькам, чтобы оказаться в доме отца. Крепкая хватка не дает вырваться.

– Что это было, там?

– Я не очень хорошо себя чувствую.

– Чушь собачья, ты прекрасно себя чувствовала, а потом Рен обнял Мейбл, и ты взбесилась. Только не говори мне, что ты ревнуешь к двенадцатилетнему ребенку?

Агнес была права. Джона слишком внимательный. И полагаю, именно так это и выглядело для любого человека со стороны.

Я делаю глубокий вдох и затем поворачиваюсь. На второй ступеньке крыльца я оказываюсь на уровне глаз Джоны и вглядываюсь в нечитаемое холодное голубое море.

– Она моя сводная сестра, так? – Мой голос дрожит.

Неужели они думали, что я не догадаюсь?

Неужели они действительно думали, что это нормально – скрывать такое от меня?

К моему шоку и обиде примешивается растущий гнев.

Джона открывает рот, чтобы заговорить, но останавливается, задумчиво хмурясь.

– Что они сказали тебе о Мейбл?

– Ты имеешь в виду ту девочку, о которой я даже не слышала десять минут назад?

Его вопрос – это подтверждение того, что мне было нужно. По моей щеке стекает слезинка, и я быстро смахиваю ее свободной рукой. Я ненавижу то, что так легко плачу, когда расстроена.

– Рен никогда не рассказывал тебе о ней?

Как много Джона знает о наших разорванных отношениях?

– Ни слова. С тех пор, как он отказался быть моим отцом.

Но, видимо, не ее. Скатывается еще одна слеза. На этот раз я не смахиваю ее.

– У меня было двенадцать лет, чтобы смириться с мыслью, что он больше беспокоился о своих самолетах и Аляске, чем обо мне, – насмешливо фыркаю я, – а теперь я узнаю, что на самом деле это было потому, что у него появился еще один ребенок.

Джона выпускает мою руку из своей.

– Черт возьми, Рен, – бормочет он, и еще что-то, чего я не улавливаю, но это определенно поток ругательств.

Я поднимаюсь по остальным ступеням, чтобы зайти внутрь и остаться со своими мыслями наедине.

– Отец Мейбл работал на Рена. Он был пилотом «Дикой Аляски», – окликает Джона, заставив меня замереть на месте.

– Подожди! Значит… мой отец – не ее отец?

– Нет, ее отец не он, – медленно и четко произносит Джона.

Мои плечи опускаются от странного чувства облегчения.

– Так где же сейчас отец Мейбл?

– Он погиб в авиакатастрофе за несколько месяцев до рождения Мейбл.

– О… Это… дерьмово.

Джона делает небольшую паузу, похоже, размышляя.

– Зачем ты приехала на Аляску, Калла?

Я хмурюсь.

– Что ты имеешь в виду? Чтобы узнать своего отца поближе, ты знаешь… На всякий случай.

Мне не нужно объяснять дальше.

– Может, тебе стоит познакомиться с Реном, просто потому что. И перестать искать причины, чтобы продолжать ненавидеть его.

– Я не ненавижу его. И я ничего не ищу. Это… Ты не понимаешь.

Джона тяжко вздыхает.

– Это не мое дело, что произошло между вами. Вы должны сами разобраться со своей драмой. Но я знаю, каково это – решить, что ты хочешь попытаться простить кого-то, только чтобы понять, что ты ждал слишком долго. – Его взгляд перемещается на землю, а затем возвращается к моему лицу. – Поверь мне, ты не хочешь, чтобы это висело у тебя над головой.

Даже сквозь бороду я замечаю, как напряжена его челюсть.

Он говорит о своем отце? Что между ними произошло? Я выдерживаю его пристальный взгляд в течение одной… двух… трех долгих секунд.

Он первым перестает смотреть на меня, его глаза устремляются к дому Агнес, туда, где мой отец прислонился к перилам, поднеся руку ко рту на мгновение, прежде чем убрать ее. Он курит.

Меня захлестывает леденящее желудок замешательство. Я приревновала безо всякой причины и выбежала, испортив ужин и сделав ситуацию еще более неловкой, чем она уже была.

Так я не позволила своей обиде взять верх надо мной. Вот и контроль над своими действиями.

– Знаешь, ты определенно дочь Рена, – бормочет Джона.

– Почему ты так говоришь? – настороженно спрашиваю я.

Хочу ли я услышать ответ?

– Потому что ни у кого из вас не хватает смелости высказать свое мнение, когда это важнее всего.

Я смотрю, как он уходит прочь, хрустя гравием под сапогами.