Глава 10

Я лихорадочно расчесываю комариный укус на задней части икры, когда дверь на террасу из гостиной раздвигается.

Высовывается голова отца.

– Вот ты где.

Его взгляд скользит по лоскутному одеялу, которое я притащила из своей спальни и укуталась в него, чтобы защититься от вечерней прохлады, пока я сижу, свернувшись калачиком, на шатком алюминиевом стуле.

– Голодна?

– Немного, – робко признаюсь я, чувствуя, как щеки снова вспыхивают от смущения за сцену, которую я устроила.

Отец показывается с двумя обеденными тарелками в одной руке.

– Агнес позаботилась об этом. Сказала, что ты не ешь картофельное пюре, поэтому она положила тебе побольше всего остального.

Он ставит тарелку на потертый журнальный столик передо мной. На ней груда белого и темного мяса – больше, чем я могу съесть, – и, как бы это ни было смешно, горошек и морковка[17].

Папа кивает на стул рядом со мной, оранжево-красные плетеные полоски которого порваны в нескольких местах и выглядят готовыми порваться при малейшей нагрузке на них.

– Не возражаешь, если я присоединюсь к тебе?

– Нет. Конечно нет. Вперед.

Он со стоном опускается на стул, ставит свою тарелку на стопку пластиковых контейнеров, сваленных рядом.

– Агнес отлично готовит жареную курицу. Я еще не встречал никого, кто бы не возвращался за добавкой.

Я тянусь к своей тарелке.

– Я унесу посуду, когда мы закончим. Хочу извиниться за произошедшее.

Отец открывает рот, чтобы что-то сказать, но потом, похоже, передумывает и достает из жилетного кармана банку пива.

– Хочешь пить?

В обычной ситуации я бы отказалась, но что-то внутри заставляет меня согласиться.

Он достает вторую из другого кармана. В тишине мирного вечера раздается звук открывающейся банки.

Я наблюдаю за отцом с минуту, пока он потягивает пиво, а его мысли витают в гектарах полей за нами.

Нужно ли мне вспоминать мое фиаско?

Нужно ли ждать, пока папа сам заговорит об этом? А если он не заговорит?

Может быть, мне следует избегать темы Мейбл и поддерживать легкое настроение, а не делать ситуацию еще более неловкой?

– Мне жаль, – выпаливаю я, прежде чем успеваю подумать об этом.

– Все в порядке, Калла, – говорит папа, протягивая руку. – Джона объяснил, что пришло тебе в голову. – Он мягко усмехается. – Сразу после того, как высказал мне все, что думает обо мне и о том, как я повел себя с тобой. Боже, этот парень не сдерживается. Он может заставить тебя почувствовать себя таким маленьким. – Отец показывает два пальца, между которыми остается сантиметр пространства, чтобы продемонстрировать сказанное.

– Да, я заметила, – бурчу я, хмурясь. Джона же сказал, что не собирается вмешиваться в нашу драму.

– Однако он прав. Я задолжал тебе объяснение. Даже если это ничего не исправит. Даже если оно опоздало на двенадцать лет.

Взгляд отца останавливается на куче старых поношенных туфель, беспорядочно сваленных в углу, и задерживается там так долго, что я задаюсь вопросом, услышу ли хоть что-нибудь.

– В январе, перед тем, как я должен был приехать в Торонто, чтобы увидеться с тобой, один из моих пилотов, Дерек, летел через Аляскинский хребет. Произошло стремительное снижение уровня облачности. Мы думаем, что он запутался и свернул не туда. Влетел прямо в склон горы.

– Это был отец Мейбл?

Рен кивает.

– Это должен был быть мой рейс. Но я увяз здесь в проблемах – нехватка топлива, два севших на мель самолета, куча бумажной работы, которую я не мог игнорировать. Ну, знаешь, налоги… и все такое. Так что я попросил Дерека выйти в свой выходной и совершить полет за меня.

Меня осеняет понимание.

– Ты бы разбился в тот день.

В тот день мой отец должен был умереть.

– Я не знаю, разбился бы я или нет. Дерек к тому моменту летал всего около пяти лет и не так много времени провел в этих горах. А я? Я даже не могу предположить, сколько раз летал этим маршрутом. Я знаю тот путь. Я бы никогда не совершил такой ошибки. – Он делает длинный глоток пива. – Я не должен был посылать его.

Я ищу слова, но не знаю, что сказать.

– Наверное, с этим было трудно справиться.

– Так и было. Всем в «Дикой Аляске». Но особенно Агнес. Мейбл должна была родиться в августе, но возникли осложнения, и в итоге она родилась в июне, за несколько дней до моего отъезда в Торонто к тебе. У нее обнаружился порок сердца, который требовал немедленной операции. Их обоих отправили в Анкоридж на санитарном вертолете, а я полетел сам. – Отец тяжко вздыхает. – После того, что случилось с Дереком, я не смог оставить Агнес разбираться с этим в одиночку. Мейбл могла не выжить. Вот почему я отменил свою поездку к тебе.

Я воспроизвожу в голове кусочки того разрушительного телефонного разговора двенадцатилетней давности. Звонок, который разорвал все отношения с отцом. Все эти годы я думала, что он бросил меня из-за такой, казалось бы, мелочи, как его работа.

– Почему ты не сказал мне об этом? Я бы поняла.

– Тебе было четырнадцать, Калла. Ты годами умоляла меня приехать. Я разочаровывал тебя столько же. Я решил, что причина не имеет значения. Особенно когда речь идет о чьей-то маленькой девочке. Я не знал, как тебе это объяснить. Проще было свалить все на «Дикую Аляску». По крайней мере, к этому оправданию ты привыкла.

Его слова заставляют меня задуматься. Мне было четырнадцать, и я отчаянно хотела увидеть папу, знать, что я для него важна. Какими бы вескими ни оказались его доводы, поняла бы я его тогда?

Понимаю ли я сейчас по-настоящему?

– Ты рассказывал все это моей матери?

Боже, если она знала об этом и не сказала мне…

Отец трясет головой.

– Твоя мать была… Между нами все было сложно. Между нами всегда были сложности.

«Сложности». Похоже, это самое популярное слово, когда речь заходит о моем отце.

– Потому что она все еще была влюблена в тебя? – тихо спрашиваю я.

С его губ срывается неловкий смешок. Он почесывает лохматый затылок, его серые глаза падают на мои и задерживаются на мгновение, ища что-то – что, я не знаю, – прежде чем вернуться к куче обуви.

– Что ты об этом знаешь?

– Только то, что сказал мне Саймон. Он думал, что она все еще влюблена в тебя и уйдет от него, если появится надежда на то, что вы снова будете вместе. – Я колеблюсь. – Он был прав?

Отец потирает свой нахмуренный лоб.

– Слушай, я не хочу быть причиной разлада между тобой и твоей мамой.

– Как ты можешь стать причиной разлада между нами? – настороженно спрашиваю я.

Кажется, папа с трудом собирается с мыслями.

– Мы с твоей мамой никогда не подходили друг другу. Я понял это сразу, как только встретил ее, но она каким-то образом убедила меня в обратном. Черт, я не собирался с ней спорить. Я знал, что однажды она проснется и поймет, что слишком хороша для меня. Но до тех пор я буду брать то, что смогу получить. Такую женщину, как эта…

Он качает головой больше для себя, его губы трогает маленькая, потаенная улыбка.

– Я не удивился, когда она забрала тебя и уехала. Я был удивлен, что она осталась так надолго. А я не мог умолять ее остаться, хотя и хотел этого. Было бы несправедливо подвергать ее такому испытанию. Я знал, что она никогда не будет счастлива здесь.

– Но ведь она ушла не от тебя.

Если бы он был готов начать жизнь, которой они оба были бы довольны, я бы сейчас не сидела напротив совершенно незнакомого человека.

– Аляска – не просто место, где я живу, это такая же часть меня, как и все остальное. Я не могу этого объяснить. Это место, эта жизнь… они в моей крови. – Отец хмурит лоб. – Твоя мама звонила мне после того, как я сообщил, что еду к тебе.

– Да?

Я не помню, чтобы она когда-нибудь рассказывала мне об этом, но, возможно, я просто забыла.

– Первый звонок был быстрым. Ну, знаешь, чтобы узнать, где я думаю остановиться и надолго ли.

По позвоночнику разливается тревога. Он сказал «первый звонок».

– Сколько еще раз она тебе звонила?

Отец медлит.

– Несколько, – признается он тоном, который убеждает меня, что «несколько» – это гораздо больше, чем три. – Боже, как приятно было снова слышать ее голос после стольких лет. – Отец пристально изучает свои руки. – Проблема была в том, что это также пробудило много чувств. Это немного сбило с толку. Обе стороны.

– Что ты имеешь в виду? – Я вжимаюсь в стул, и мой желудок тоже сжимается. О чем именно говорит мой отец? – У вас с мамой был роман по телефону?

Это и стало причиной того, почему все пошло прахом?

– Погоди, Калла. Просто… подожди минутку. Не вкладывай в это слишком много смысла. – Папа поднимает руки в знак капитуляции, а затем берет паузу, чтобы продолжить. – У вас обеих, похоже, все было хорошо там, в Торонто. Я не хотел портить жизнь ни тебе, ни Сьюзан, не в том случае, если в итоге ничего бы не изменилось. Я не мог дать ни одной из вас то, чего вы действительно хотели. Я знал это, и она знала это. – Он вздыхает. – Так что после того, как я отменил поездку из-за Мейбл, решил, что, вероятно, пришло время окончательно распрощаться и позволить вам обеим двигаться дальше. И, возможно, это было неправильное решение. Господь знает, что в моей жизни их было предостаточно. Но изменить что-либо я не могу. – Через мгновение он поворачивается и грустно улыбается мне. – Но, возможно, и нет. Кажется, ты выросла в хороших условиях.

«Благодаря маме и Саймону», – хочу сказать я.

Несмотря на тот факт, что я не могу сосчитать количество ночей, когда плакала перед сном, задаваясь вопросом, почему папе все равно.

Мне все еще трудно это понять. Зачем кому-то вообще заводить отношения с человеком, если он уверен, что они обречены на провал? Зачем жениться и приводить в мир человеческое существо?

И, если ты собираешься это сделать, почему хотя бы не попытаться сделать так, чтобы все получилось? Я имею в виду, я знаю, что беременность мной была случайностью, но все же.

Мой отец меняет банку на тарелку и, поставив ее на колени, начинает резать курицу.

– Ну, как дела дома?

– Э… Отлично. Хорошо. – Я запинаюсь, удивляясь тому, как быстро отец вывел разговор из окопов прошлого на безопасную, ровную территорию.

– У твоей мамы? Твоего отчима? Как его имя, еще раз?

– Саймон.

Отец кивает сам себе.

– А кем он работает, еще раз? Врачом?

– Психиатром.

Я гоняю вилкой кусок курицы, уже не голодная. Наконец заставляю себя откусить кусочек и безмолвно восхищаюсь тем, какой он нежный и сочный.

– Я знал, что он кто-то такой. Умный парень.

– Очень умный. И терпеливый. Иногда его терпеливость раздражает.

На лице отца появляется улыбка. Которая быстро исчезает.

– Но он хорошо относился к тебе и твоей маме?

– Он был самым лучшим.

Он был для меня настоящим отцом.

И он бы напомнил мне, чтобы я заставила замолчать тот голос, который разжигает эту тягучую горечь прямо сейчас, и вспомнить, зачем я приехала на Аляску.

Но знает ли он об этих телефонных звонках, которые произошли так давно? Он оплачивает счета. Я видела, как он просматривает выписки. Догадался бы он, что это не я звоню на Аляску, а моя мама?

Внезапно я начинаю злиться на нее. Понимает ли она, насколько добр Саймон по отношению к ней? Что она может не заслуживать его?

Отец неторопливо жует. Мама говорила, что он медленно ест. Интересно, так ли это сейчас, или он использует это как предлог, чтобы избежать дальнейшего разговора?

Наконец, он глотает.

– Итак, расскажи мне, чем ты занималась с тех пор, как мы разговаривали в последний раз.

– Ты хочешь узнать о последних двенадцати годах моей жизни? – Я не хочу, чтобы вопрос прозвучал язвительно.

Он пожимает плечами.

– Если только у тебя нет больших планов на вечер.

– Нет, не могу сказать, что есть.

Нанести маску на лицо и убивать часы в социальных сетях, пока не засну.

– Ну тогда, думаю, у нас есть время… – Он поднимает свою банку в воздух и подмигивает. – И пиво Джоны.

* * *

– Почему ты так улыбаешься?

Отец качает головой, его улыбка становится все шире. Он уже давно покончил с ужином и прислонился к столбику крыльца примерно в трех метрах от меня, между его пальцев тлеет сигарета.

– Просто так. Просто, слушая твой рассказ, я вспоминаю все телефонные разговоры за те годы.

Я робко улыбаюсь.

– Ты имеешь в виду, когда я не затыкалась?

Из него вырывается смешок.

– Иногда ты была в таком возбуждении, что мне приходилось класть трубку и отлучаться, если мне был нужен перерыв на туалет. Я возвращался через минуту, а ты все еще болтала без умолку, так ничего и не поняв.

– Ты хочешь сказать, что тебе нужно в туалет прямо сейчас?

Папа с облегчением открывает дверь на крыльцо и выливает последние капли пива на траву. Мы выпили по две банки, оставшиеся от шести банок Джоны, которые отец забрал с собой.

– Вообще-то, наверное, мне пора на боковую. Я выжат.

В мой позвоночник возвращается напряжение. На какое-то время я потеряла его из виду – была занята тем, что рассказывала папе о своей учебе, работе, недавнем увольнении, Диане и сайте, даже о Кори, о котором я не вспоминала с тех пор, как уехала из Торонто. В какой-то момент я позабыла о реальности. Теперь она снова возвращается и мстит.

Он устал, потому что у него был долгий день?

Или из-за рака в его теле, который медленно высасывает из него энергию? Потому что, несмотря на всю горечь, которая может скрываться под поверхностью, я не хочу, чтобы мой отец умер.

Я колеблюсь.

– Агнес сказала, что ты начинаешь лечение на следующей неделе?

Он покачивает головой, и прежнее веселье исчезает с его лица.

– Так… насколько все плохо?

– Это рак легких, Калла. Он никогда не бывает хорошим, – тихо говорит папа. – Но я ждал двадцать четыре года, чтобы увидеть тебя. Я не хочу думать об этом до следующей недели. Ты сейчас здесь. Это все, о чем я хочу думать. Хорошо?

Я чувствую, как на моих губах непроизвольно появляется улыбка.

– Ладно.

Он впервые дал понять, что рад моему приезду.

Хлопает дверь машины, привлекая наше внимание к дому Джоны, и тут же оживает двигатель. Шины плюются гравием, и через мгновение Джона уносится прочь.

– Думаю, у него может быть еще один рейс.

– Сейчас?

Я проверяю свой телефон. Девять вечера.

– Нужно пользоваться дневным светом, пока он еще есть. Летом эти парни работают долгими сменами. Они взлетают в шесть утра и иногда все еще находятся в воздухе в полночь.

Я морщусь.

– Куда он направляется?

– Знаешь… Я не помню, чтобы он упоминал, что собирался куда-то сегодня вечером. Но Джона большую часть времени работает по своему собственному расписанию. – Папа фыркает. – Кто знает. Может быть, он в поисках еще одной упаковки пива.

Я вытесняю из головы мысли о здоровье отца на какое-то время.

– Хорошо. Может, мы выпьем и эту тоже.

Папа смеется. Он звучит так же плавно, как и по телефону все эти годы. По моей груди разливается тепло – я благодарна за то, что наконец-то слышу его лично.

– Как ты справляешься с ним каждый день? Он… невыносим.

Это любимое слово Саймона. Жду не дождусь, когда расскажу ему, что использовала его в разговоре.

– Кто, Джона? – Папа подходит к дальнему краю крыльца, чтобы взглянуть на желтый дом, скрытый от моего взгляда. – Я до сих пор помню тот день, когда он появился в «Дикой Аляске» десять лет назад. Он был худым двадцатиоднолетним парнем из Вегаса, полон энергии и отчаянно хотел летать на самолетах. И был чертовски хорош в этом деле.

Получается, что Джоне тридцать один год, и он всего на пять лет старше меня.

– Он сказал, что вырос в Анкоридже.

– Да. Он обижался на отца за то, что тот забрал их оттуда. И вернулся, как только появилась возможность. Сомневаюсь, что когда-нибудь он снова уедет.

Так же, как никогда не уедет и мой отец, думаю я. Но почему? Что держит их на Аляске? Почему это место стоит того, чтобы отказаться от всего остального?

– Иногда он может быть занозой в заднице, но он лучший в мире пилот. Возможно, один из самых сумасшедших, но все мы в той или иной степени так устроены. Некоторые больше остальных.

– Он определенно сделал все, чтобы походить на сумасшедшего дикаря. Не знаю, соглашусь ли я с тобой насчет части о лучшем пилоте.

– «Каб» был слишком мал для вас, – кивает отец так, будто уже слышал эту историю.

– Он специально полетел на этом крошечном самолете, чтобы запутать меня. Я думала, что умру.

– Только не с Джоной у штурвала, – с уверенностью говорит папа. – Он может пойти на такие риски, на которые даже у меня не хватит смелости, но он всегда поступает умно.

«Например, полетел спасать семью Этель», – предполагаю я.

– Меня чуть не стошнило. Пакет был уже наготове и все такое.

Отец ухмыляется.

– Ну, это пошло бы ему на пользу, если бы тебя стошнило. Однажды он летел с группой школьников домой после соревнований по борьбе, и по дороге двоих из них укачало. Джона был цвета горохового супа, когда вылез из самолета. Он не может вынести и звука того, что кого-то рвет.

– Жаль, что меня тогда не стошнило, – признаюсь я, делая глоток пива. Правда, это могло затруднить ему посадку самолета.

Тихий смешок отца щекочет мое ухо, когда он тушит сигарету в пустой банке из-под пива.

– Я поговорю с ним. Убедись, что он станет помягче с тобой. Но он не так плох, если узнать его получше. Ты можешь даже обнаружить, что он тебе нравится.

– Давай не будем увлекаться.

Отец идет к двери, собирая по пути пустые тарелки.

– В шкафу рядом с телевизором есть куча фильмов на случай, если тебе захочется что-нибудь посмотреть.

– Я, наверное, просто побуду здесь какое-то время, а потом тоже лягу спать. У меня все еще сбит режим. Но спасибо.

Взгляд Рена окидывает крыльцо.

– Сьюзан сидела здесь каждый вечер летом. Конечно, тогда это было намного приятнее. У нее была куча цветов в горшках и та большая плетеная штука. – Он улыбается воспоминаниям. – Она бы свернулась калачиком под одеялом, прямо как ты сейчас. Словно гусеница в коконе.

– Она делает это и дома. У нас есть небольшое солнечное крыльцо на задней стороне дома. Оно в четверть размера этого, но… оно милое. Уютное.

– Она все еще выращивает свои цветы и все такое?

Я хихикаю.

– Наш дом – это джунгли с шипами и лепестками. Еще у нее теперь есть цветочный магазин. Дела идут хорошо.

– Похоже, это как раз по ее части. – Отец поджимает губы, а затем удовлетворенно кивает. – Хорошо. Я рад это слышать. Ну… Доброй ночи, Калла.

– Доброй ночи.

Я чувствую желание добавить «папа» в конце, но меня что-то удерживает.

– О, и не обращай внимания на Джону. Ему нравится залезать людям под кожу.

Он мягко закрывает за собой дверь, оставляя меня одну.

– Словно чертову паразиту, – бурчу я.

И все же, если я не ошибаюсь, этот паразит помог сегодня вечером вытащить на поверхность немало правды.

Правды, которая была необходима, если у меня есть хоть какая-то надежда на воссоединение с отцом.