Глава 16

Письмо я перечитал ещё раз и окончательно убедился, что меня попросту хотят запугать. Угроза на дорогой бумаге, без единой искры силы, годилась разве что на то, чтобы испортить человеку утро.

Степан переминался с ноги на ногу в шаге от меня и заглядывал в письмо через моё плечо, будто надеялся вычитать там что-то важное. Лоб у него собрался в глубокие складки, а пальцы он то сжимал, то снова разжимал, как делал всегда, когда не находил себе места.

— Барин, может, охрану усилить? — не выдержал он наконец. — Мало ли кто такое пишет. Времена-то нынче неспокойные.

Я неторопливо сложил листок вчетверо, чтобы слуга видел, как мало меня это занимает. Степан и без того переживал за двоих, и подбрасывать ему поводы для тревоги было ни к чему.

— Не суетись, — ответил я спокойно. — Кто хотел бы навредить по-настоящему, тот не стал бы предупреждать запиской. Это пугает, а не угрожает всерьёз.

Слуга недоверчиво покачал головой, но спорить не стал и отступил на пару шагов, всё ещё косясь на письмо в моей руке.

Кто мог его прислать? Вопрос хороший. Врагов я успел нажить много, хотя прожил в этом мире совсем недолго. Тот же Шатунов вот-вот должен был вернуться из психушки, если его уже оттуда не выписали, и наша с ним эпопея пока что далека от завершения. Но что-то мне подсказывало, что навряд ли это его рук дело.

Скорее уж Озёров. После всего, что случилось на суде, он держал на меня обиду куда более тяжёлую, и затаённая злость такого человека вполне могла вылиться в подобную записку.

А может статься, и Чернов написал, которому пришлось крепко подставиться. Или вовсе Тенелист… Хотя этот навряд ли стал бы размениваться на бумажные угрозы. Так же, как и «часовщик», это не его методы.

Гадать дальше, не имея на руках ни единой зацепки, было пустой тратой времени, поэтому я просто запомнил почерк до последнего завитка, чтобы при случае было с чем его сравнить.

Записку разорвал на мелкие клочки и бросил под ноги. Обрывки легли на влажную землю, и та неспешно сомкнулась над ними, втянув бумагу куда-то вглубь себя. Степан провожал это зрелище круглыми глазами. Этот дурной умысел мой лес переварит без остатка, и пускай неизвестный доброжелатель гадает, дошло ли его послание до адресата.

Я отпустил Степана заниматься хозяйством и вошёл в дом. Навстречу мне из полумрака коридора выползла Тишь.

За последние недели василиск заметно вытянулся и вымахал в длину уже на добрый метр с лишним. Молока ей давно перестало хватать, и на охоту она теперь уходила в лес сама. Добычей ей служили мелкие лесные грызуны, а по твёрдому убеждению Пушка — ещё и он сам. Тёмно-зелёная чешуя с медным отливом тускло поблёскивала в утреннем свете, золотистые полосы по бокам мерно пульсировали в такт дыханию, а янтарные глаза с вертикальными зрачками смотрели на меня снизу вверх внимательно и спокойно.

Признаться, к этому времени я и сам начал держаться при ней настороже. Сухой шорох её чешуи по половицам заставлял меня невольно замирать на месте, а гребень вдоль хребта поднимался и опадал так плавно, что в нём угадывалась дремлющая до поры опасность.

Следом за василиском в коридоре показался Ярослав.

— На прогулку? — спросил я у него.

— Да вот только вернулись, хозяин, — прошипел бывший Полоз и склонил голову. — Сразу к тебе и направились.

Я невольно усмехнулся. С самого утра у крыльца топтался Степан с письмом, теперь вот эти двое явились прямо с порога леса. Затишье, похоже, и впрямь подошло к концу.

— Какое сегодня насыщенное утро. Сразу все ко мне, — заметил я и кивнул в сторону гостиной. — Ну, рассказывайте. Что нашли интересного?

— Прямо мысли читаешь, хозяин, — чуть усмехнулся Ярослав, и его вертикальные зрачки на мгновение сузились, а потом снова расплылись. — Мы по бывшим гиблым землям гуляли. Тишь повадилась туда бегать за дичью, я её одну не пускаю, вот и хожу следом. И почти вплотную к старому логову Тенелиста подошли.

Я нахмурился. Услышанное мне сразу не понравилось.

— Только не говорите, что он вернулся.

— Нет, — качнул головой Ярослав и повёл рукой в сторону Тиши. — Но есть основания полагать, что свои тайники он там оставил. Тишь что-то учуяла и не отходила от места, пока я сам не подошёл посмотреть.

Я опустился на одно колено и провёл ладонью по голове василиска. Чешуя под пальцами оказалась сухой и тёплой. Тишь чуть прикрыла глаза, и между нами протянулась тонкая тёплая нить, которую я уже научился узнавать. По ней василиск передал мне образ.

Вот она скользит по сырой земле, низко прижимаясь брюхом к траве и выслеживая добычу. Запах мелкого зверья ведёт её через подлесок, лапы бесшумно ступают по мху, и весь лес для неё разворачивается в густой смеси запахов и тепла.

И вдруг чутьё натыкается на нечто чужое, холодное и совсем неправильное. Под слоем земли прячется ровная грань, обтёсанная чужими руками, а от неё тянет таким же могильным холодом, какой я когда-то чувствовал на мёртвых землях Тенелиста. Картинка дрогнула, и вместе с ней по спине у меня пробежал тот же неприятный озноб, что и у самого василиска.

— Явно человеческих рук дело. Какой-то лаз, — проговорил я вслух, поднимаясь на ноги и стряхивая с колена прилипшую хвоинку.

— Пробовал его открыть, — подал голос Ярослав. — Голыми руками не вышло, только палец ободрал о камень. Лаз запечатан магическим образом, причём не наспех. Тут потребуется заклинатель.

Я медленно потёр подбородок, перебирая в голове то немногое, что мы знали о хозяине мёртвых земель.

— Странная выходит логика, — протянул я. — Сколько же талантов у Тенелиста? Он и силу леса поглощает, и ментальные атаки на нас насылает. А теперь ещё и мастерство заклинателя. Это уже совсем не сходится. Обычно дар даётся один.

В моей стихии тоже присутствовали заклинания, но они были совершенно другого толку. Они скорее первое время служили мне костылями для направления магии, а так я могу обходиться и без них.

— Верно говоришь, внучок.

Голос раздался у меня за спиной, и вместе с ним по комнате пополз запах перегара. Валерьян возник возле моего плеча и сложил руки на призрачной груди с видом человека, который собрался прочесть небольшую лекцию.

— Не бывает такого, чтобы у одного мага сходилось разом несколько дорог, — продолжил дед. — Я за свою долгую жизнь, а потом и за не менее долгую смерть, повидал всякого. И всегда было одно и то же. Друид силён в лесу, заклинатель вяжет печати, целитель латает тела. Каждому своя стезя, и перепрыгнуть с одной на другую почти невозможно.

— Значит, либо кто-то делает это за него, — подхватил я мысль, — либо мы попросту чего-то не знаем. И Тенелист научился совмещать в себе разные дары.

— Вот именно, — Валерьян качнул головой. — Слишком уж он разносторонний для одиночки. Либо у него есть хозяин, который дёргает за ниточки, либо он сам кому-то служит ниточкой. А может, и вовсе собрал вокруг себя целую свору таких же, как он, и каждый тащит своё ремесло в общий котёл. Это звучит более реалистично.

— Тогда печать на этом лазе ставил не сам Тенелист, — заключил я. — Но больше в лесу мы никого не видели. А значит, твоя реалистичная теория не самая реалистичная.

Дед хмыкнул.

— И это очередная загадка, — вздохнул я и устало провёл ладонью по лицу. — Как же они мне надоели! Но одно понятно: чтобы её разгадать, нам и правда нужен заклинатель.

— Я знаю одного, — знакомый голос прозвучал прямо у меня в голове.

И из-за шкафа осторожно высунулась рыжая морда с настороженными глазами.

— В Волгине живёт, — продолжил Пушок. — Мы с ним как-то пили! Голова у меня после дня три гудела, зато печати он распутывал лучше всех в городе. Хитрый старикан, скользкий, как налим, но дело своё знает. Имя, правда, не помню…

Ближе подходить белка явно не собиралась. Пушок косился на василиска и прижимался к стене так, будто хотел в неё врасти и слиться с деревом.

Тишь медленно повернула треугольную голову в сторону шкафа, и Пушок мгновенно скрылся обратно, только рыжий хвост мелькнул. Я не сдержал улыбки. У этой белки определённо была своя война, и в ней она всегда оставалась проигравшей стороной.

Услышав про заклинателя, я не стал тянуть и сразу направился к телефонному аппарату. Снял трубку, попросил барышню соединить меня с городом и назвал номер квартирной хозяйки, у которой Горенков оставлял для меня связь. Тот отозвался после второго гудка, бодрый.

— Сева! Лёгок на помине, — обрадовался он. — Я как раз про тебя думал. Хотел спросить, не нужно ли чего из города привезти. Что стряслось?

— Дело есть, Мишка. Нужен мне один человек, заклинатель.

В трубке повисла короткая пауза, и я услышал, как Горенков что-то чиркает карандашом на бумаге.

— Заклинатель, значит, — протянул он. — Серьёзные у тебя нынче заботы. Их в городе по пальцам пересчитать можно, да и те всё больше шарлатаны, которые гадалок от настоящего ремесла отличить не способны. Приметы какие есть? Имя, адрес?

— Примет почти нет, — признался я. — Знаю только, что любит он посидеть за рюмкой, и по старым кабакам его должны помнить. Покопай там, где наливают, и спрашивай про того, кто берётся за хитрые замки и старые печати. Человек, по слухам, немолодой и в деле опытный.

— По кабакам, — повторил Горенков, и в голосе у него прорезалось знакомое азартное любопытство. — Это я с превеликим удовольствием. Считай, по родным местам пройдусь! У меня там в каждом втором заведении знакомец сидит, кто мне должен. Сыщу твоего колдуна, не сомневайся.

— Только не загуляй сам, — предупредил я. — Мне ты нужен трезвый и с человеком, а не наоборот.

— Обижаешь, Всеволод Сергеевич, — фыркнул он с притворной серьёзностью. — Я теперь лицо солидное. Так, пригублю для дела пару рюмок, языки развязать, и обратно. Дай мне срок до завтрашнего утра, и доставлю тебе заклинателя прямо к крыльцу.

— Договорились. Жду тебя с человеком.

Я повесил трубку, и день покатился своим чередом, как и положено в поместье с санаторием, где работы всегда хватает с лихвой.

После обеда я обошёл палаты вместе с Лизой. Больше всего меня интересовал Гордей Лукич.

Он сидел у окна, положив на колени потемневшие руки. Кожа на тыльной стороне ладоней пошла глубокими бороздами, похожими на трещины в старой коре, и сгибалась туго, с явным усилием. Я присел рядом и осторожно взял его запястье, прислушиваясь к тому, что творилось у него внутри.

И то, что я ощутил, мне совсем не понравилось. Под человеческой кожей медленно, упрямо разрасталось нечто древесное, чему в живом теле было совсем не место. Оно тянуло из человека соки, как молодое дерево тянет их из почвы, и с каждым днём забирало всё больше.

— Ну как, господин Дубровский? — с надеждой спросил Гордей Лукич, и даже губы у него двигались туго.

— Хворь ваша непростая, — честно ответил я, не отпуская его руки. — Быстро такое не лечится. Мне нужно ещё немного времени, чтобы понять её причину. Но я найду способ вам помочь, не сомневайтесь.

Гордей Лукич благодарно кивнул, а я поднялся уходить. Его случай цеплял меня сильнее других, и не только из любопытства. Древесина, прорастающая сквозь живую плоть, слишком уж напоминала ту ядовитую гниль, что сочилась из мёртвых деревьев на землях Тенелиста.

— Я всё прикидываю, с какой стороны к нему подступиться. Травы уже понятно, что не берут, вода из источника тоже. Будто и не болезнь вовсе, — сказала Лиза, когда мы вышли в коридор.

— Дай мне пару дней. Сейчас навалилось кое-что другое, не менее важное. Но Гордея Лукича я не оставлю.

Лиза посмотрела на меня внимательно, словно хотела расспросить про это «другое», но передумала и только кивнула.

Горенков слово сдержал. С самого раннего утра следующего дня у ворот поместья остановилась запряжённая повозка, и колёса её ещё не успели замереть, когда возница спрыгнул на землю.

Из повозки, тяжело опираясь на трость, выбрался старик. Левую ногу он заметно подволакивал при каждом шаге и потому спускался долго, нащупывая опору. Седые волосы он стягивал на затылке тонким ремешком, а глубокие морщины на лице делали его похожим на старый, потрескавшийся от времени корень. Несмотря на хромоту, держался он удивительно прямо, и в спокойном цепком взгляде его не было ни тени стариковской растерянности. Скорее уж он сам разглядывал меня, поместье и лес за моей спиной, будто прикидывал что-то одному ему известное.

— Павел Семёнович, — представился он и коротко кивнул. — Мне передали, что барону Дубровскому понадобился заклинатель. Что ж, в этом деле я кое-что да смыслю.

Говорил он с непривычным выговором, мягким и чуть нараспев, будто половину жизни провёл где-то далеко за границей и от чужой речи до конца так и не отвык.

Горенков, спрыгнувший с козел следом, развёл руками с видом охотника, притащившего домой знатную добычу.

— Еле сыскал, Сева, — вполголоса похвастался он. — Третий кабак обошёл, пока на него вышел. Сидел в дальнем углу, как сыч, и носу наружу не казал. Местные про него вполголоса говорят, с оглядкой. Зато подтвердили: мастер, каких поискать.

— Благодарю, — ответил я и повернулся к гостю. — Павел Семёнович, дорога у нас будет неблизкая и через лес. Если нога подведёт, скажите сразу: я найду, как вам помочь.

Старик усмехнулся уголком губ и качнул тростью, точно проверял её на крепость.

— Нога меня держит уже семьдесят с лишним лет, — ответил он. — Подведёт разве что вместе со мной целиком. А по лесу я в своё время находился столько, сколько вам, господин барон, и не снилось. Ведите.

Я отправил Горенкова отдыхать с дороги, велел Степану накормить возницу, а сам собрал малый отряд. С собой взял Ярослава и Тишь.

В лес мы вошли вчетвером, и я заранее попросил деревья расступаться перед стариком и сглаживать корни на тропе, чтобы ему не приходилось спотыкаться на каждом шагу. Павел Семёнович этого, кажется, не заметил, но шёл уверенно, и трость его лишь изредка касалась мягкого мха. Время от времени он останавливался, поднимал голову и долго вслушивался в шелест крон, а в глазах у него при этом мелькало что-то похожее на тихое уважение.

— Хороший у вас лес, барон, — обронил он на одном из привалов. — Живой. Я давно такого не встречал. Обычно лес мага молчит и сторонится хозяина, а этот вас слушает.

— Стараемся, — уклончиво ответил я, не желая раскрывать перед чужаком лишнего.

Чем глубже мы забирались на бывшие гиблые земли, тем тише становилось вокруг. Птицы здесь почти не пели, а воздух отдавал застарелой сыростью и едва уловимой гнилью. Павел Семёнович тоже почуял перемену. Он остановился, опёрся на трость обеими руками и потянул носом воздух.

— Здесь работали с мёртвой силой, — тихо сказал он. — И давно. Запах такой ни с чем не спутаешь.

Тишь вела нас безошибочно, низко прижимаясь к земле, и наконец остановилась у неприметного бугра под старой раздвоенной сосной. Гребень на её спине поднялся, золотистые полосы налились ярким светом, и василиск замер, не сводя взгляда с земли. Если бы не она, я прошёл бы мимо этого места десять раз и ничего не заподозрил.

Под слоем дёрна и палой хвои скрывался ровный квадратный лаз, обложенный по краям тёсаным камнем.

Павел Семёнович медленно опустился на корточки, морщась от боли в ноге, и долго водил раскрытой ладонью над лазом, не касаясь камня. Лицо его сделалось сосредоточенным и хищным, а губы беззвучно зашевелились, отсчитывая что-то понятное ему одному.

— Печать-то непростая, барон, — проговорил он наконец, и в голосе его прорезался азарт. — Тут не одна рука вязала. Слои разные, и почерк в них разный. Нижний старый, ему лет тридцать, не меньше, вязали его умело и неторопливо. А поверх легли два свежих, наскоро, другой рукой. Будто кто-то старую работу обновлял, да не сам её делал. Любопытно.

Эти слова легли точно на наш вчерашний разговор с Валерьяном, и я мысленно отметил их, ничего не сказав вслух.

Старик раскрыл потёртую кожаную сумку и принялся раскладывать на расстеленной тряпице свои инструменты. Стержень тёмного угля, моток вощёной нити, горсть серой соли в холщовом мешочке, тонкая склянка с какой-то мутной жидкостью и небольшой латунный отвес на цепочке. Двигался он не спеша, и в каждом скупом движении чувствовалась годами выверенная привычка.

— Стойте где стоите и не шумите, — велел он, не оборачиваясь. — Печать любит тишину. Дёрнешься невпопад — она и схлопнется, а заодно прихватит того, кто окажется ближе всех.

Сначала Павел Семёнович обвёл лаз углём по самому краю камня, замыкая его в ровный круг. Потом откупорил склянку, обмакнул палец в мутную жидкость и поставил по сторонам круга четыре маленькие метки, бормоча над каждой короткое слово на незнакомом мне языке. Затем поднял отвес за цепочку и медленно подвёл его к центру.

Латунный груз качнулся раз, другой, а потом вдруг застыл косо, в стороне, словно его тянуло не к земле, а куда-то вбок, к самому краю круга. Старик удовлетворённо кивнул, будто увидел именно то, что ожидал увидеть.

— Вот он, первый узел, — пробормотал он себе под нос и пометил место углём. — А где первый, там и остальные прячутся.

Он повторил то же самое ещё дважды, переводя отвес от метки к метке, и всякий раз груз послушно указывал на новую точку. На сырой земле проступили три угольных крестика, расставленных неровным треугольником. Лицо старика покрылось испариной, дыхание сбилось, но рука его оставалась твёрдой.

— Три узла, — подытожил он, утирая лоб тыльной стороной ладони. — Развязывать буду по очереди, от старшего к младшему, иначе вся вязь обрушится разом. Барон, велите своему зверю отойти подальше. Печать на чужую силу отзывается дурно, а в вашем василиске силы хоть отбавляй.

Я мысленно попросил Тишь отступить, но она лишь припала ниже к земле и не сдвинулась с места. Гребень на её спине дрожал, и в горле у неё зарождался низкий гул. Ярослав шагнул было к ней, но василиск повёл головой, и бывший Полоз остановился. Тишь никого не желала слушать. Она чуяла за печатью что-то такое, отчего вся подобралась, как перед прыжком.

— Упрямая, — неодобрительно цокнул языком Павел Семёнович. — Ну, под вашу ответственность.

Он протянул вощёную нить вдоль невидимых линий, ему одному заметных, и в тех местах, где раньше замирал отвес, насыпал по щепоти серой соли. Соль на влажной земле не таяла, а едва слышно потрескивала и пускала тонкие струйки сизого дыма. Губы старика снова задвигались, и шершавый говор полился ровно и непрерывно.

Первый узел поддался с сухим щелчком, и от лаза потянуло холодом, от которого у меня перехватило дыхание. Тишь подняла голову и тихо, угрожающе зашипела.

Второй узел дался куда тяжелее. Павел Семёнович надавил растопыренными пальцами на воздух над соляной щепотью, затем стиснул зубы так, что желваки заходили на скулах, испарина потекла у него по вискам, а трость, на которую он опирался свободной рукой, мелко задрожала. Но он довёл нить до конца, и второй щелчок прозвучал глуше первого, словно из самой земли.

Дышать стало тяжело, в висках застучала кровь, а волоски на руках встали дыбом. Золотистые полосы на боках Тиши вспыхнули ярче прежнего, заливая прогалину жёлтым светом, и василиск весь напрягся, не сводя горящих глаз с открывающегося лаза.

— Последний, — выдохнул заклинатель, и голос его сел до хрипа. — Держитесь крепче, барон. И за зверем своим приглядите. Кто его знает, что они там, за этой дверцей, упрятали и зачем.

Он смочил палец в мутной жидкости в последний раз, провёл угольным стержнем поперёк круга, разрывая последнюю линию вязи, и резко отдёрнул руку, будто обжёгся.

Печать с сухим треском разошлась, и лаз дохнул мне в лицо затхлым ледяным холодом, от которого по коже прошла волна мурашек.

В тот же самый миг Тишь сорвалась с места и стремительной тёмной молнией метнулась прямо на заклинателя, распахнув зубастую пасть.