Глава 13

* * *

— ЮЛИЯ —

Завтрак прошёл под аккомпанемент его редких, но убийственно точных комплиментов.

«Омлет отличный. Чай крепкий, как надо. Ты – просто красавица».

Каждая его фраза была как маленькая награда, и с каждым разом моя внутренняя уверенность росла: да, Захар идеальный.

Ценит простые вещи.

Говорит, что думает.

И смотрит на меня таким взглядом, от которого всё внутри поёт.

После еды он, не дожидаясь просьб, встал и сказал:

— Пойду, снег у ворот уберу, потом баню протоплю. К Новому году должны войти чистыми. Ты не против бани? Николай и веников обещал берёзовых.

— Я только всеми руками «за»! Тем более, когда такой банщик… Ты ведь меня хорошо пропаришь?

Он та-а-а-к на меня посмотрел и произнёс:

— Да, я тебя хорошо пропарю.

У меня на щеках возник жаркий румянец.

Мы оба всё правильно поняли.

И он так спокойно и по-хозяйски всё нашёл.

Вооружился лопатой и направился чистить снег.

Красота.

Моё сердце ёкнуло от этой мужской хозяйственности.

Я же отправила вариться овощи.

Картошка, морковка, свёкла, яйца закипели в кастрюлях, наполняя дом знакомым, детским запахом предпраздничной готовки.

Потом я поймала себя на мысли, что майонеза-то нет.

А мой «лёгкий» греческий йогурт, что я привезла для «оливье» и «шубы» – точно не вариант.

Захар, я была уверена, не оценит.

Он точно оценит классику с мазиком.

Мысль о том, чтобы съездить в деревню за майонезом, сметаной и, возможно, чем-то ещё вкусным и нездоровым, вызывала не раздражение, а азарт.

Потому что это для него.

Чтобы порадовать.

Чтобы увидеть, как он оценивающе бросит взгляд на один салат, на другой и одобрительно кивнёт.

Пока овощи варились, решила навести небольшой порядок.

Сам дом будто ждал этого.

Я отыскала в кладовке допотопный пылесос, похожий на космический корабль из моих детских снов.

С трепетом воткнула вилку в розетку.

Мотор жалобно взвыл, проглотил грамм пыли с ковра… и тут же испустил дух.

Свет в доме мигнул, и из недр аппарата повалил едкий чёрный дым с запахом горящей проводки.

— Капец, – изрекла я, глядя на дымящийся прибор.

Ну что ж, значит, уборка будет по-старинке.

Я вздохнула не с досадой, а с каким-то даже весёлым принятием.

Нашла веник, ведро и тряпку.

Включила телевизор.

К счастью, он ожил.

Зашипел, а потом… зазвучала знакомая, до слёз родная музыка из старого фильма.

Красивый голос советской актрисы заполнил комнату.

И всё, магия случилась.

Под эту песню, под смех и диалоги из детства, я подметала и мыла пол.

Я давно, ой, как давно, не испытывала такой тихой, глубокой радости от простых действий.

В городе уборка была синонимом потерянного времени, битвой с вечным хаосом одиночества.

Готовка – необходимостью, часто одинокой трапезой перед ноутбуком.

А сейчас…

Все отварённые овощи, яйца, вымытые полы – это был кирпичик в то хрупкое, невероятное пространство, которое мы создавали здесь вдвоём.

Я делала это не для себя.

Я делала это для нас.

Для того чтобы вечером, когда мы вернёмся из бани пахнущие дымом и берёзовыми вениками, ему и мне было тепло, уютно и… вкусно.

Чтобы Захар почувствовал, что о нём заботятся.

Не как о госте, а как о своём человеке.

Я поймала себя на мысли, что у меня возникло какое-то древнее, женское чувство: словно я обустраиваю логово для своего самца.

Чтобы он был сыт, доволен и знал, куда возвращаться.

И моё тело отзывалось на эти мысли не жаром желания, хотя и он тоже тихо пылал внутри, а спокойной, уверенной силой.

Я почувствовала себя нужной, как женщина.

Чья работа здесь и сейчас – сделать этот дом домом.

Не поверите, но это была самая счастливая уборка в моей жизни.

Я напевала под нос знакомые с детства песни, вытирала пыль с рамок старых фотографий родителей, и думала, что они бы точно одобрили Захара.

Дверь распахнулась, впустив вихрь морозной свежести и его.

Захар стоял на пороге, весь розовый от холода и усилий, с лёгкой испариной на лбу.

От него пахло снегом, дымом и здоровой мужской усталостью.

Вид у него был такой довольный и деловитый.

Моё сердце, глупая мышка, радостно затрепетало при виде этой картины.

— Поедем вместе до деревни? Или останешься в доме? – спросил он, скидывая сапоги. Потом его нос вдруг дрогнул, он принюхался и нахмурился: – Проводкой пахнет, горелой.

— Ах, это пылесос сдох, – махнула я рукой, как будто взорвавшийся электроприбор – такая же обыденность, как рассыпанная соль. – Слушай, давай ты сам съездишь. У меня тут овощи варятся, курицу мариновать хотела… Короче, за всем уследить надо… Ты понял, куда ехать, да? Дядь Коля объяснил? Потому что я без навигатора точно не найду дорогу до деревни.

— Понял, не переживай, – хмыкнул он, и в этом коротком звуке была вся его мужская уверенность.

— Только вот… документы на меня, – озадачилась я, протягивая ему их и ключи от машины.

На секунду меня кольнула смутная тревога городской жительницы.

— Надеюсь, полиции тут нет? А то остановят…

— Нет, полиции тут нет, – он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики смешинок. – Твой дядя Коля заверил на сто процентов, что тут все свои.

— Ну, раз сам дядя Коля заверил… – начала я и тут же спохватилась. – Ой, погоди! Я сейчас карточку дам! И наличка есть, чтобы за кролей и уток рассчитаться, и…

Я развернулась, чтобы бежать в спальню за сумочкой, но он поймал меня за локоть.

Сильная, тёплая рука остановила меня на месте.

Он нахмурился уже по-настоящему, и в его глазах промелькнуло что-то вроде лёгкого упрёка.

— Какие деньги, Юля? – проговорил он сурово, как отчитывал за глупость. – Не обижай меня. У меня всё есть.

Он натянуто, почти неловко улыбнулся, будто этот жест давался ему с трудом, и добавил:

— Я постараюсь быстро. Есть какие-то пожелания?

Этот отказ брать мои деньги был не гордыней.

Это было… мужским принципом.

Короче, Захар входил в роль.

Не гостя, а того, кто обеспечивает.

И меня это одновременно смущало и безумно трогало.

— Да, есть, – кивнула я, решив не спорить. – Обязательно купи майонез. А то у меня для заправки салатов только греческий йогурт.

Он рассмеялся, громко, от души, и этот звук заполнил дом лучше любой музыки.

— Я понял, – сказал он, и в его глазах читалось: «Наконец-то разумный запрос».

Он наклонился, чмокнул меня в нос.

Взял документы, ключи, потом открыл свою сумку и достал оттуда старый кожаный бумажник.

Вид у него был такой, будто он доставал некий талисман, подтверждающий его самостоятельность.

Я проводила его до порога, смотрела в окно, как ловко заводит мой внедорожник, разворачивается и медленно уезжает по снежной колее.

Тишина в доме стала вдруг очень громкой.

Даже телевизор не спасал.

И тут, как ледяная вода, на меня обрушилась мысль.

Чёткая, паническая, безжалостная.

А что, если он не вернётся?

Варианты, как в дурном триллере, попёрли в голову один за другим.

Первый. Он угнал мою машину. С моими документами. Я одна в лесу без транспорта. Но зато телефон есть.

Второй. Он… он просто уедет. К своим друзьям в город? Поймёт, что всё это – ошибка, и исчезнет… Нет, ну это точно бред.

Третий вариант был хуже всего.

Вдруг с ним что-то случится?

Дорога, снег и он без телефона!

Он может застрять, заблудиться, попасть в аварию, и я даже не узнаю!

Я буду, как дура сидеть здесь в тепле, у камина, а он…

Меня бросило в жар, а потом в холод.

Я прислонилась лбом к холодному стеклу окна, пытаясь разглядеть вдали исчезающие огни, но их уже не было.

— Какая же я дура, – выдохнула я в пустоту, и голос прозвучал надтреснуто. – Полная, безнадёжная идиотка. Надо было с ним ехать! Сидеть рядом, болтать, смотреть на его руки на руле…

Все прекрасные, тёплые чувства – забота, доверие, радость, сменились леденящим страхом.

Я доверила ему всё: дом, машину, себя.

И теперь эта безграничная доверчивость казалась мне детской, опасной глупостью.

Я вернулась на кухню, к закипающим овощам.

Но радость уже ушла.

Я поправила зачем-то кастрюли, чисто механически, прислушиваясь к каждому звуку снаружи.

Показалось, что где-то скрипнуло, и я замерла.

Потом поняла, что это просто дом.

Я пыталась успокоить себя: «Он же взрослый дядя. Он полярник, чёрт побери!»

Он выживал на севере!

Деревня для него вообще не задача.

Но другой голос, трусливый и циничный, шептал: «А вдруг не вернётся? По разным причинам…»

Я стояла у окна, вцепившись в подоконник, и смотрела в лес.

Каждая минута тянулась как час.

И я поняла одну простую и страшную вещь: я уже не представляю, как буду встречать Новый год одна, в этом доме, если он не вернётся.

Всё волшебство, всё тепло испарится, оставив после себя лишь эхо его смеха и память о его руках на моей талии.

Я боялась не за машину, не за документы.

Я боялась, что это чудесное, хрупкое, только что родившееся «мы» может рассыпаться, так и не успев стать по-настоящему прочным.

И это было в тысячу раз страшнее любой полиции или сгоревшего пылесоса.

Нет, ну почему я такая дура?!

* * *

Прошло ровно полтора часа с момента, как Захар уехал.

Полтора часа.

Это же целая вечность!

Я старалась заниматься делом, чтобы не сойти с ума.

Настругала овощи для «Оливье» – картошка, морковка, яйца, огурцы, горошек, отварная курочка аккуратными кубиками лежали в миске, как немой укор моей суетливости.

«Шубу» делать не стала, ждала майонез.

Его всё не было.

Я испекла «Шарлотку».

Запах бисквита и яблок, обычно такой утешительный, сейчас казался пресным и ненужным.

Замариновала курицу в специях и горчице, а потом с тоской уставилась на неё: зачем?

Захар ведь везёт утку.

Или кролика.

Или… или он вообще ничего не везёт, потому что…

Я тряхнула головой, отгоняя мысль.

Руки дрожали.

Нож соскользнул, и я чуть не порезала палец.

Ложка упала на пол.

Всё валилось из рук, будто я разучилась управлять своим телом.

Сердце не билось, оно ныло и дёргалось с замиранием где-то в районе горла, тяжёлым, беспокойным комком.

Я прислушивалась.

К каждому скрипу половицы, к завыванию ветра в трубе, к тиканью старых часов в гостиной.

Каждый звук казался обманкой, за которым последует долгожданный звук двигателя.

Телефон на столе периодически оживал, вибрируя от сообщений.

Тонны поздравлений.

«С Наступающим!» от коллег.

«Юлька, будь счастлива!» от подруг, которые точно знали, как мне «счастливо» одной в лесу.

Я не открывала ни одно.

Мне было плевать на их нарисованное празднество.

Особенно доставала подруга Света.

Она забрасывала меня фото с Бали.

Вот её загорелые ноги на песке, коктейль с зонтиком.

«Представляешь, тут плюс тридцать пять! Обнимаю! С Наступающим Новым годом!»

Каждое сообщение было похоже на укол булавкой в мой надутый шар надежды.

Они все там в тепле, в комфорте, в гарантированном веселье.

А я тут, в одиноком доме, и не знаю, жив ли человек, который за полтора дня стал для меня важнее всех этих людей.

И конечно, он.

Мой бывший.

Прислал открытку с блестящими конфетти и стандартное «С Наступающим Новым годом! Будь счастлива!».

Фраза, которая раньше вызывала раздражение, сейчас вызвала приступ настоящей тошноты.

Все они такие до омерзения, до тошноты правильные и счастливые.

А я… я знала только, что мне нужно, чтобы Захар вернулся и тогда я тоже снова буду счастлива!

Нервы требовали утешения.

Я заварила крепкий чай и, сама не заметив как, съела целый батон хлеба, густо намазанный сливочным маслом.

Жирно, калорийно, ужасно.

То, чего я не позволяла себе вообще никогда.

«Правильное питание» летело к чёрту вместе с моим душевным равновесием.

Я чувствовала, как тяжесть оседает в желудке, но это была хоть какая-то, физическая тяжесть вместо леденящей пустоты тревоги.

И тогда, в тишине, под аккомпанемент собственного пережёвывания, в голову полезли самые страшные мысли.

А что, если я уже беременна?

Вчерашняя овуляция, эта безумная, прекрасная ночь…

Всё возможно.

Мысль, которая утром казалась сладкой и волнующей, теперь обернулась кошмаром.

А если он не вернётся?

Тогда я останусь одна с ребёнком.

Ребёнок будет расти без отца.

Как я буду смотреть ему в глаза и объяснять, что его папа – это прекрасный, дикий полярник, который согрел меня на одну ночь, а потом уехал за майонезом и не вернулся?

Слёзы подступили к горлу, горькие и бессильные.

Я уткнулась лицом в ладони, стараясь не разреветься.

Это была не просто тревога за него.

Это был ужас перед будущим, которое без него превращалось в ту же самую, знакомую пустыню одиночества, только теперь с огромной, незапланированной ответственностью внутри.

— Вернись, – шептала я в тишину кухни, глядя в окно. – Пожалуйста, просто вернись. Не оставляй меня вот так…

Мне очень был нужен Захар.

Его молчаливое присутствие, его уверенные руки, взгляд, в котором я сегодня утром видела не только страсть, но и… начало чего-то настоящего.

Без него все мои наструганные овощи, испечённый пирог и даже потенциальный ребёнок теряли всякий смысл.

Я была больше не дизайнером Юлей, сбежавшей от проблем.

Я была женщиной, которая отчаянно ждёт своего мужчину.

И от этого ожидания сходила с ума.

Отчаяние – очень странный катализатор.

Оно вытолкнуло из памяти очевидное: Захар же оставил свою сумку!

Я бросилась к ней.

Присела на корточки, осторожно расстегнула молнию, чувствуя себя вором и детективом одновременно.

Внутри лежал аккуратный, мужской порядок.

Запасные штаны, толстые шерстяные носки, нижнее бельё.

Ни футболок, ни свитеров, очевидно, вся тёплая одежда осталась у друзей в машине.

И вот его паспорт.

Руки задрожали.

Я открыла документ и застыла.

Морозов Захар Александрович.

Ему сорок два года.

На фото он был чуть моложе, чуть менее суров, но те же стальные глаза, тот же прямой, оценивающий взгляд прямо в камеру.

Семейное положение: не женат.

Детей нет.

Прописка…

Я с благоговением провела пальцем по строчкам, словно прикасаясь к нему самому.

Это было доказательство, что он существовал и был настоящим.

Я запомнила адрес, дату рождения.

А потом, почти на автомате, достала телефон и сфотографировала разворот.

На всякий случай, мало ли.

Убрав всё на место с щепетильностью музейного хранителя, я схватила телефон с новой целью.

Пальцы летали по экрану.

Я вбила в поиск: «Захар Морозов гляциолог».

И мир взорвался информацией.

Не сплетнями, не пустыми словами, а фактами.

Научные статьи в серьёзных журналах, где он значился соавтором.

Репортажи с полярных станций, и на нескольких фотографиях был он.

В оранжевом штормовом костюме, на фоне бескрайних льдов, с лицом, обветренным и сосредоточенным.

А потом я нашла статью в солидном научно-популярном журнале.

Заголовок гласил: «Лёд хранит историю планеты. Русский гляциолог Морозов научился её читать».

Я впилась в текст.

Там писали о его методе анализа ледяных кернов, колонок льда, которые бурят в толще ледников.

О том, как по пузырькам древнего воздуха и частичкам пыли, замурованным на тысячелетия, он может восстановить картину климата прошлого.

«Морозов – специалист уникального уровня, гласила статья, его скрупулёзность и интуиция позволяют находить связи, которые ускользают от других. Работы его команды крайне важны для понимания глобальных климатических процессов и прогнозирования будущего планеты».

Он не солгал.

Он был тем, кем сказал.

Учёным, исследователем.

Человеком, который в прямом смысле слова спасал мир, изучая его ледяную память.

И этого человека, этого титана науки, которого цитировали в серьёзных журналах, я подобрала в лесу в рваной майке.

Кричала на его бывших друзей.

И… кажется, полюбила.

Мысль обрушилась на меня внезапно.

Я не просто переспала с симпатичным суровым мужиком.

Я не просто увлеклась им от одиночества.

Блин, я реально влюбилась.

В его молчание, в его руки, принципы, в его усталость, в его невероятную, суровую нежность.

В этого дикого, злого, одинокого и бесконечно важного для мира Деда Мороза, как я его назвала.

Но разве так бывает?

Так не бывает!

От этого осознания у меня перехватило дыхание.

А потом хлынули слёзы.

Тихие, горькие, облегчающие.

Я плакала от восхищения им.

От страха его потерять.

Прошло два часа.

Я сидела на кухне, уставившись в стену, с опухшими от слёз глазами, с телефоном, полным его статей, которые я уже выучила почти наизусть.

Всё внутри было вывернуто наизнанку.

И вот, сквозь шум мыслей и тиканье часов, я услышала.

Сначала это был отдалённый рокот двигателя, которого я уже и ждать перестала.

Потом скрип снега под колёсами прямо у дома.

Он вернулся.

Я вскочила так резко, что стул с грохотом упал на пол.

Не думая, оделась, натянула на голову шапку, впрыгнула в дутики, и, не застёгивая, их, бросилась из дома.

Мороз ударил в лицо, но я его не чувствовала.

Перед домом стояла моя машина, а из багажника он выгружал огромную, увесистую сумку.

Его фигура казалась огромной.

Он обернулся на скрип двери.

Увидел меня.

Его лицо в тени было неразличимо, но я знала, что он смотрит.

И всё.

Вся тревога, страхи, все два часа адского ожидания вырвались наружу в новом потоке слёз.

Они текли по моим щекам горячими ручьями, замерзая на лету.

Я не могла вымолвить ни слова.

Просто шла к нему и плакала, глядела на него, на этого вернувшегося с майонезом и уткой титана, в которого я была безнадёжно и навсегда влюблена.