Глава 14

* * *

— ЮЛИЯ —

Увидев моё лицо, Захар сразу напрягся.

Всё его тело, только что расслабленное после дела, снова стало собранным, как пружина.

Он бросил тяжёлую сумку прямо в снег, мне даже послышалось, как что-то хрустнуло внутри, наверное, яйца и в два огромных шага он уже был передо мной.

Его большие, тёплые руки взяли меня за плечи.

— Юля, что случилось? – выдохнул он, и в его голосе не было раздражения, только тревога.

Настоящая, мужская тревога.

Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только сиплый шёпот:

— Я… Я потеряла тебя… – а потом голос сорвался на дурацкий, детский всхлип. – Тебя так долго не было! Я думала, что с тобой что-то случило-о-ось!

И тут вся накопленная за два часа паника вылилась в действие.

Я сжала кулак и ударила его в грудь.

Не сильно, конечно.

Его грудь была как скала.

Но для выражения чувств сгодилось.

— Ты!..

Он от неожиданности даже отстранился на миллиметр, смотря на меня с полным, чистым недоумением.

— Да что могло со мной случиться? – спросил он, явно обалдев от такой претензии.

— В лесу волки! – выпалила я первое, что пришло в голову, шмыгая носом.

Он тяжело вздохнул.

— Я был на машине, Юля.

— Какая разница! – не сдавалась я, чувствуя, как слёзы снова наворачиваются. – Полно в мире всякого зла! А ты там один, без меня, без телефона! Два часа где-то катался! Я уже такого себе надумала и что ребёнок без отца останется! И я…

И тут я заткнулась.

Рот сам захлопнулся.

Мозг на секунду отключился, осознав масштаб ляпа.

Захар замер.

Его брови медленно поползли вверх.

— Ребёнок? – переспросил он с той же обалдевшей интонацией. – У тебя есть ребёнок? Почему он не с тобой?.. И почему не сказала?

«Всё, Юль, – пронеслось в голове. – Всё, приехали. Теперь он точно решит, что ты не только истеричка, но и скрываешь где-то несчастного ребёнка».

Я шумно выдохнула, тряхнула головой, сметая с ресниц ледяные сосульки от слёз, и решила идти ва-банк.

Раз уж начала нести чушь, так надо нести её до конца.

— Возможно, я беременна, – выдавила я, глядя куда-то мимо его плеча. – У меня вчера была… ну, очень мощная овуляция. Мы не предохранялись, и я могла залететь. И как подумала, что у меня будет малыш, а тебя не будет, и всё… Мне мозги снесло к чёртовой матери!

Я рискнула взглянуть на него.

Его лицо было невозмутимым.

Слишком уж невозмутимым.

Как у человека, который пытается переварить слишком много информации сразу: волки, зло, два часа, беременность, залететь…

— Не смотри на меня так! – взмолилась я, чувствуя, как сгораю от стыда. – Я знаю, что сейчас веду себя как конченная истеричка! Но я не такая, Захар! Я просто… Боже… – я закрыла лицо ладонями. – Пожалуйста, после моей истерики, я надеюсь, ты не сбежишь…

Наступила тишина, слишком долгая.

Мне казалось, я слышу, как в его голове щёлкают шестерёнки, обрабатывая весь этот бред.

Потом он как-то очень тяжко, очень длинно вздохнул.

Звук был таким глубоким, будто он выдыхал вместе с воздухом все свои принципы невмешательства и желание простой жизни.

Он наклонился, поднял злополучную сумку с припасами из сугроба, и произнёс тем же ровным, немного усталым тоном:

— Идём в дом, Юля. Нечего тебе на морозе стоять.

Он не отпустил моё плечо.

Он просто развернул меня и мягко, но неумолимо повёл к двери, как провинившегося щенка.

Я шла, спотыкаясь о не застёгнутые дутики, чувствуя себя последней дурой во вселенной, но… но он же не убежал.

И он не смеялся.

А просто вёл меня домой.

Это было уже что-то. Я надеюсь.

* * *

В доме было тихо, если не считать тяжёлого, напряжённого воздуха между нами.

Мы сбросили верхнюю одежду, обувь.

Я, всё ещё чувствуя себя полной дурой, потупила взгляд.

Захар молча отнёс огромную сумку на кухню.

Я стояла в дверях и смотрела, как он выкладывает покупки на стол.

Без суеты, без лишних движений, как будто разгружал снаряжение на полярной базе.

Жирная утка, тушка кролика, десятки яиц в картонной лотке, огромная круглая головка сыра, творог, сметана, брусок жёлтого масла… И три, целых три! – пачки майонеза.

Он всё предусмотрел.

Всё сделал.

А я тут устроила истерику про волков и беременность.

Стыд накрыл меня с головой, горячий и удушающий.

— Прости… – прошептала я, едва слышно. – Я представляю, какой идиоткой ты меня сейчас считаешь… Пожалуйста, скажи хоть что-то.

Он закончил доставать покупки, не глядя на меня, произнёс:

— В машине остались ещё веники для бани. Надо принести.

«Вот и всё? – пронеслось у меня в голове. – «Веники для бани и всё»?

— Ага… – кивнула я огорчённо, чувствуя, как внутри всё сжимается.

И тут он подошёл. Вплотную.

Снова взял меня за плечи, заставив встретиться с его взглядом.

В его глазах не было насмешки.

Была та же серьёзная, сосредоточенная твёрдость.

— Если ты беременна, – сказал он чётко, без дрожи в голосе, – то я буду очень рад. И не оставлю тебя и ребёнка. Буду всячески помогать. Поняла?

Слова были правильные. Честные. Ответственные.

Но они прозвучали… как официальное заявление.

Как пункт из устава полярной экспедиции: «В случае непредвиденных обстоятельств (беременности спасительницы), участник обязуется оказывать материальную и иную помощь».

Мне от этого стало не по себе.

Нахмурившись, я выпалила:

— А что насчёт «жили они вместе долго и счастливо»? – голос мой снова задрожал, предательски.

Я всё испортила. Совсем.

— Юля… я… – он запнулся, и впервые за всё время я увидела в его глазах не уверенность, а растерянность. – Идём на диван.

Мы перешли в гостиную.

Здесь ещё ночью мы предавались совсем другим разговорам.

Захар сел рядом, но не близко.

Скрестил руки на груди, будто ограждаясь.

— Ты очень красивая женщина, Юля, – начал он, глядя куда-то в камин. – Самодостаточная. Состоявшаяся личность. Хоть и бестолковая в быту.

Я поджала губы, обидевшись на «бестолковую», но промолчала.

Ждала продолжения.

— Я тоже уже состоявшийся человек, – он повернул голову ко мне. – Моя работа – это всё. Моя жизнь. Да, я бы хотел семью. Дом. Жену. Детей. Очень.

Сердце ёкнуло с надеждой.

Но интуиция уже била тревогу.

— Я слышу «но», – тихо проговорила я.

Он кивнул, как будто благодарил за понимание.

— Но мой образ жизни… Моя работа предполагают долгое, по полгода и больше, отсутствие. Поверь мне, женщина не выносит подобного. Первое время ещё да, терпит. А потом начинаются претензии, слёзы по телефону, чувство брошенности… и как итог… она находит другого. Того, кто ближе и постояннее.

Он произнёс всё так просто, как констатацию горького факта.

— Я подумал, что мы с тобой отлично проведём эти новогодние праздники. Будем отдыхать. А потом… будем иногда встречаться, когда я буду в городе. Ты заслуживаешь большего, Юля. Постоянства. Мужчины, который будет рядом каждый день. А не того, кто появляется раз в твоей жизни, как перелётная птица.

Я сидела, не двигаясь, переваривая его слова.

Сначала медленно, потом всё быстрее.

В голове загорались и гасли отдельные фразы.

«Иногда встречаться»…

«Ты заслуживаешь большего»…

Он не просто отстранялся.

Он… проводил черту.

Из лучших, самых благородных побуждений.

Чтобы не причинить боль потом.

Чтобы не стать обузой.

Он уже видел финал нашей истории и пытался его изменить, оборвав всё на взлёте.

И в этот момент во мне проснулось не отчаяние, а чистая, ядрёная ярость.

На его выстраданное убеждение, что он неудобный, временный человек.

Я захлопала глазами, а потом медленно, очень медленно подняла на него взгляд.

— Ты… Чёрт, Захар, ты сейчас серьёзно? – спросила я тихо, но в голосе зазвенела сталь, которой не было даже когда я орала на его друзей.

— Да, – ответил он просто. – Это самый честный вариант.

— Самый честный? – я фыркнула, и это прозвучало резко. – Самый честный – это сидеть и гадать, вынесет она или не вынесет? А спросить её, эту самую женщину, не додумался? Может, ей как раз надоели мужчины, которые «рядом каждый день» и только и делают, что транслируют свою никчёмность? Может, ей нужен именно тот, кто умеет что-то делать руками и головой, а не просто болтать? Кто возвращается не «как перелётная птица», а как… как шторм, которого ждут, потому что после него воздух чище и небо яснее?

Я встала, не в силах усидеть.

— Ты решил за меня, что я «заслуживаю большего». Спасибо, конечно, за заботу. Но я, извини, сама решу, чего я заслуживаю. И если я, по твоему мнению, «бестолковая», но при этом «самодостаточная», то, может, я как раз достаточно сильна, чтобы ждать того, кто этого стоит? А не бежать за первым попавшимся «постоянством» только потому, что он тёплый и под рукой?

Он смотрел на меня, и в его глазах бушевала настоящая буря.

Удивление, сопротивление, и… проблеск надежды, который он отчаянно пытался задавить.

— Ты не представляешь, как это тяжело, – глухо проговорил он.

— А ты не представляешь, как это тяжело – жить с кем-то, кто тебе глубоко безразличен, просто чтобы не быть одной! – выпалила я. – Я уже прошла этот ад.

Мы были друг напротив друга посреди гостиной.

Он сидел на диване, я стояла перед ним.

Захар, крепкий и растерянный, я, вся дрожащая от нахлынувших чувств.

Это был не скандал.

Это была первая настоящая битва.

Не с внешним миром, а с теми стенами, которые он выстроил вокруг своего сердца.

И я, кажется, только что запустила в эти стены первый таран.

Я уже набрала воздуха в грудь, чтобы выдать очередную порцию гневных аргументов.

И замерла, глядя на него.

На его сжатые челюсти, на тень в глубине глаз, которая была глубже простой усталости или раздражения.

На эту его… уверенность в неизбежности плохого конца.

Она не родилась на пустом месте.

И тогда до меня дошло.

Чётко и ясно, как будто кто-то включил внутри лампу.

Захар говорит так не потому, что он высокомерный гад, который считает всех женщин слабыми.

Он говорит так, потому что уже прошёл через это.

Потому что кто-то уже взял его доверие, его, вероятно, редкую и глубокую привязанность и разбил.

Похоже, она не просто ушла к другому.

Ушла, когда он был далеко, делая своё важное, одинокое дело.

И этот шрам, душевная травма, была настолько глубокой, что зажила вот такой броней – убеждением, что так будет всегда.

Что любая близость обречена, потому что его образ жизни несовместим со счастьем другого человека.

Он не защищался от меня.

Он защищался от той старой боли, которая сидела в нём, как осколок льда в ране.

Всё во мне мгновенно перевернулось.

Гнев, обида, желание спорить испарились, уступив место острому, почти физическому сочувствию и нежности.

Он был как тот раненый медведь, который рычит не от злости, а от страха снова почувствовать боль.

Я вернулась на диван, опустилась рядом.

И взяла его большую, сильную ладонь в свои руки, такую тёплую ладонь и такую беззащитную в этот момент и крепко сжала.

— Захар, – сказала я тихо, но очень чётко, глядя прямо ему в глаза. – Я – не все женщины. Поверь, я из тех, кто умеет ждать. И хранить верность. Не на словах, а внутри, вот здесь.

И прижала его руку к своей груди, к сердцу, которое колотилось, выстукивая правду.

— Очевидно, ты пережил очень негативный опыт… Но не стоит равнять всех под одну гребёнку. Даже самую больную и несправедливую.

Он хмыкнул, и в этом звуке была горькая ирония.

— Я увидел, как ты умеешь ждать, – сказал он, и его взгляд на секунду смягчился, напоминая о моей сегодняшней панике.

Я вздохнула, признавая своё поражение в этом пункте.

— Да, я испугалась. Потому что ты стал для меня важен. Очень. Мне кажется… – я сделала паузу, давая словам нужный вес, – я влюбилась в тебя. Можешь не верить. Можешь считать это эйфорией или глупостью. Но я постараюсь донести до тебя это чувство. Каждый день. Пока ты не поверишь.

Он покачал головой, и в его движении читалось не отрицание, а скорее тяжёлая, привычная усталость от самого себя.

— Юля… я ведь… это не только про работу. У меня тяжёлый характер. Я плохо переношу большие компании. Если быть честным, я не очень люблю людей. Не выношу бестолковость, беспечность, безответственность, глупость… Предпочитаю шумным сборищам одиночество. Тебе будет скучно со мной. Утомительно.

И вот тут я поняла: разговоры закончились.

Он выстроил целую крепость из аргументов, и пробивать её логикой было бессмысленно.

Нужно было действовать.

На его же территории.

Говорить на его языке действий и простых, честных фактов.

Я не стала ничего отвечать.

Просто не спрашивая разрешения, я перебралась к нему на колени, уселась верхом, зажав его бёдра между своими.

Он чуть ахнул от неожиданности, но не оттолкнул.

Его руки инстинктивно легли мне на талию.

Я взяла его лицо в свои ладони, заставив смотреть на себя.

Так близко, чтобы он видел каждую ресницу, каждую искру в моих глазах.

— Не поверишь, наверное, – сказала я, и мои губы были в сантиметре от его, – но я вообще-то не перевариваю людей. Иногда мне кажется, что я самая настоящая социопатка. Так что… – я позволила себе хитрую, почти кошачью улыбку, – ты нашёл отличную компанию. Я тоже терпеть не могу шумные сборища. И, как видишь, Новый год решила встречать в полном одиночестве, подальше от всей этой милой толпы. Разве это не самый главный признак того, что мы… похожи?

Я увидела, как в его глазах мелькает борьба.

Сомнение, желание поверить, страх.

И я не дала ему времени на ответ.

Я закрыла последний сантиметр между нами и поцеловала его.

Не нежно, не умоляюще, а горячо, страстно.

Так, чтобы в этом поцелуе было всё: и моя готовая к бою ярость за него, и нежность к его боли, и обещание, и вызов.

Я целовала его так, будто хотела передать через прикосновение губ всю свою уверенность, всё своё «я не такая, я выдержу, буду ждать, я тебя понимаю».

И через мгновение его сопротивление рухнуло.

Не с грохотом, а с тихим, сдавленным стоном где-то глубоко в его груди.

Его руки сжали меня крепче, прижимая к себе, а ответный поцелуй стал таким же яростным, таким же отчаянным и благодарным.

В нём было «я хочу верить».

И этого на данный момент было достаточно.

Мысли о будущем, о льдах и разлуках – всё это отступило перед простой, животной и исцеляющей правдой: здесь и сейчас мы нужны друг другу.

А всё остальное… как-нибудь разрулим.

Вместе.

Потому что я его точно не отпущу.

Убежит – догоню.