Глава 15

* * *

— ЗАХАР —

Она сказала, просто так.

«Я влюбилась в тебя».

Мир, который я выстроил за долгие годы, прочный, предсказуемый, изолированный, внезапно дал трещину.

Не из-за её крика про волков или истерики про беременность.

А из-за этих трёх слов, сказанных тихо и прямо, без фанфар, как констатация факта.

От них внутри всё сжалось и одновременно… замерло в изумлении.

«Как такое возможно?»

Я просчитывал риски экспедиций, поведение льдов, маршруты в пургу.

Но это не поддавалось никакой логике.

Мы знакомы меньше суток.

За это время можно максимум понять, симпатичен тебе человек или нет.

Можно понять, что с ним безопасно.

Что с ним… хорошо в постели.

Но влюбиться?

В меня?

Я смотрел на неё, на её разгорячённое лицо, вглядывался в глаза, полные какой-то безумной, необъяснимой веры, и чувствовал себя растерянным, как подросток.

Я не был тем, в кого влюбляются красивые, пусть и слегка неадекватные, городские женщины.

Я был инструментом, специалистом.

Спасателем в критических ситуациях.

Медведем, которого можно прикормить и какое-то время держать на цепи уважения, но… не любить.

Она перечислила свои недостатки, как будто это были достоинства.

«Социопатка».

Смешная.

Это же не повод для влюблённости.

Это диагноз.

Я совсем не деловой мужчина в костюме за несколько сотен тысяч.

Мои часы – не швейцарский хронометр, а прочные, противоударные, которые показывают не только время, но и давление.

Я не делаю маникюр.

Мои руки в трещинах и ссадинах, с грубыми, жёсткими пальцами, которые умеют держать ледоруб.

Я не летаю на курорты.

Мой мир – это холод, тишина и бескрайние пространства, где твоё выживание зависит только от тебя.

Мои потребности просты: тёплая одежда, сытная еда, надёжный инструмент и дело, в которое ты веришь.

Моя ценность в умении построить укрытие от шторма, высчитать нагрузку на лёд.

В грубой, мужской силе и упрямой выносливости.

Это не то, за что любят, за это уважают.

Или пользуются.

Или предают, когда эта сила больше не нужна.

Я уже проходил весь этот путь.

Был там, где нежность казалась вечной, а её голос по спутниковому телефону лучшим лекарством от полярной ночи.

А потом разговоры стали реже.

И в голосе появились усталость, обида, скука.

А потом… тишина.

Не та, спасительная тишина льдов, а гробовая, леденящая тишина предательства.

Красивая сказка кончилась, как и должно было, по моим же внутренним расчётам.

Я оказался прав в своей чёрной теории.

И эта правота стала моей самой надёжной, самой горькой бронёй.

И теперь эта женщина… Юля… со своим дурацким страхом перед мышами, ломает эту броню не ледорубом, а какой-то дикой, иррациональной верой.

Она говорит: «Я не все женщины».

Она говорит: «Я умею ждать».

Она говорит это, глядя мне прямо в глаза, и в её взгляде нет ни капли лукавства.

Только эта оглушительная, сокрушительная искренность.

И самое ужасное… чёрт, я так хотел ей поверить.

Отчаянно. Глупо. По-детски.

Где-то в самой глубине, под многометровым слоем льда скепсиса и боли, дрогнуло и потянулось к теплу что-то живое.

Что-то, что всё ещё надеялось, что меня можно любить не за пользу, а просто так.

За то, что я есть.

За этот самый «тяжёлый характер» и нелюбовь к людям.

За простоту и умение работать руками.

Она перебралась ко мне на колени, взяла моё лицо в ладони.

Её прикосновение было одновременно дерзким и невероятно нежным.

Она пахла домом, яблочным пирогом и собой.

И когда она поцеловала меня, в этом поцелуе была только уверенность.

Та самая уверенность, которой мне так не хватало.

И я сдался.

Не потому что поверил в счастливый конец.

А потому что в этот момент, в её объятиях, под её губами, я понял: даже если это снова ошибка, даже если эта сказка кончится болью…

Я хочу прожить её.

Хочу рискнуть.

Хочу, хоть на время, оттаять и поверить в то, что для кого-то я не просто специалист Морозов.

А просто Захар.

Тот, кого можно любить.

Даже такого, грубого, нелюдимого.

Я ответил на её поцелуй, вложив в него всю свою накопленную, невысказанную тоску по этому самому простому человеческому теплу.

И в этот миг все мои рациональные доводы, все страхи и расчёты сгорели, как бумага в огне камина.

Остался только этот вкус её губ, её вес на моих коленях и дикое, пугающее, пьянящее чувство надежды.

* * *

— ЮЛИЯ —

Он не сказал больше ни слова.

Но его ответный поцелуй…

Боже, он был громче любых признаний!

В нём не было прежней яростной, почти отчаянной страсти.

Была какая-то новая, глубокая, сосредоточенная нежность.

Как будто он, наконец, позволил себе прикоснуться не просто к женщине, а к чему-то хрупкому и очень ценному, что нечаянно оказалось в его руках.

Да, он ещё не верил мне до конца.

Но в его глазах, когда мы оторвались друг от друга, я увидела не лед, а тёплую воду.

Это был первый луч солнца после долгой полярной ночи.

«Ничего, – ликовало у меня внутри, пока мы сидели, прижавшись лбами, и просто дышали в унисон. – Он просто плохо меня знает. Вот узнает, какая я на самом деле упрямая, верная и тогда он обязательно поверит. И сам влюбится! Обязательно!»

Моя фантазия, яркая и бурная, тут же сорвалась с цепи.

Я уже видела нас в ЗАГСе.

Я в длинном, очень пышном, роскошном, обалденном платье из тяжёлого шёлка цвета слоновой кости и нежным букетом в руках, обязательно буду с фатой.

Захар в строгом светлом костюме, который будет сидеть на нём так божественно, что у всех присутствующих перехватит дыхание.

Дядя Коля будет моим почётным «отцом», будет плакать, вытирая слёзы рукавом.

А потом – пир на весь мир в каком-нибудь супер пафосном ресторане!

Нет, лучше не в ресторане, а за городом.

Выездной банкет, официанты, песни, ведущий.

Первое замужество у меня было таким жалким и скомканным: расписались в пятницу после работы и всё.

Никакого платья, гостей… Тоска зелёная.

Денег тогда не было у нас.

А с Захаром всё будет по-настоящему.

И на всю жизнь.

От этих грёз меня оторвал его взгляд – спокойный, изучающий.

Нужно было вернуться в реальность и закрепить успех.

— Кстати, чтобы ты сразу ещё кое-что понял обо мне, – сказала я с дурацкой, сияющей улыбкой, обвивая его шею руками. – Я девушка с хорошим приданым. У меня, как видишь, дом есть загородный. Спасибо папе с мамой. Квартира в городе. Небольшая, правда, всего сорок квадратов, зато своя и без ипотеки. Машина вот, ты видел и уже опробовал. А ещё я зарабатываю…

Тут я вздохнула и невольно насупилась.

— Ну, ещё год назад я очень хорошо зарабатывала. Но с приходом этого чёртова искусственного интеллекта профессия дизайнера резко оказалась не в почёте. Но зато! – я сделала весёлую мину. – У меня есть счёт и довольно пухлый. Тоже от родителей остался. Я ничего оттуда не тратила, только проценты копятся…

Я тряхнула головой, отгоняя грусть, и подвела позитивный итог:

— Так что… имей в виду, ты не с голодранкой-истеричкой познакомился.

Он смотрел на меня, и в его глазах танцевали искорки, то ли удивления, то ли той самой тающей нежности.

Он наклонился, чмокнул меня в губы и сказал:

— Хорошо. Тогда расскажу о своих активах.

Я затаила дыхание, как ребёнок перед раздачей подарков.

Это было куда интереснее тех статей из сети, хотелось больше о нём узнать!

— Есть квартира, почти восемьдесят квадратов. Дома нет, как-то не обзавёлся. Машина есть. Две. Счёт в банке. Деньги есть. Тратить особо некуда и не на что. И… – он сделал небольшую паузу, и его голос стал тише, – ещё я сам. Это, наверное, главный актив. Или пассив, смотря как посмотреть.

Моё сердце сжалось от этой фразы «я сам».

Какой же он одинокий был все эти годы!

Я прижалась к нему, обняла крепче, желая растворить в себе весь этот накопленный холод.

— Самый ценный актив, – прошептала ему в грудь. – И он теперь мой.

Он рассмеялся тихо, и смех его звучал свободно.

Я оторвалась и, вспомнив про дела, сказала:

— Ты обещал баню! – и для пущей убедительности игриво укусила его за мочку уха.

Он вздрогнул от щекотки и отстранился, но в глазах светилась редкая для него беззаботность.

— Да, – хмыкнул он. – Я всё там подготовил, нужно только затопить.

— А пока ты топишь баню, я разберусь с уткой… Хотя, я ещё курицу зря замариновала… Не знаю, что с ней теперь делать…

— Давай я её в тандыр отправлю, – тут же предложил он, и в его тоне была деловая уверенность человека, который уже всё продумал. – У тебя там отличный тандыр. Николай всё показал. Примерно час на разогрев, потом минут тридцать и курица готова. Её и холодной есть можно, и горячей. Будет вкусно.

— О, давай! – обрадовалась я, чувствуя, как растёт моё восхищение этим человеком.

Он не просто «сделает».

Он уже всё изучил, всё знает!

— Занимайся, делай, Захар! Я с хозяйством, честно, понятия не имею, что делать. А вот с кухней я на «ты». Не поверишь, наверное, но я очень вкусно готовлю. Просто не для кого было стараться, а так… – я хитро подмигнула ему, – я буду тебя баловать и радовать. И вообще… я тут подумала! А я вот возьму и поеду с тобой на твой север! Ты будешь там ледники изучать, а я для тебя вкусняшки делать, чтобы все полярники тебе завидовали!

Он рассмеялся – громко, от души, так, что звук заполнил всю гостиную.

А потом вдруг обнял меня.

Ох, девочки, так обнял!

Нежно, но так крепко, так по-мужски основательно, что у меня все косточки затрещали, а сердце и мозги превратились в сплошной, сладкий кисель от счастья.

— Тебя не пустят, – сказал он, всё ещё смеясь, но в его голосе прозвучала нотка сожаления. – Хотя… я был бы очень рад.

Я отстранилась, подняла подбородок с видом победительницы.

— Как это не пустят?

— Ну… – он развёл руками. – Режимный объект. Просто так людям туда нельзя.

— А законной жене? – вскинула я бровь, глядя на него с самым невинным видом.

Захар замер и его глаза округлились.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли.

Он просто смотрел на меня, и на его лице читалась целая гамма эмоций: шок, недоумение, паника, и… та самая, едва уловимая надежда.

Я хитро улыбнулась, довольная произведённым эффектом, и заключила, как будто всё уже решено:

— Вот и решили.