Глава 24

* * *

— ЮЛИЯ —

На следующий день мы поехали в город. В его квартиру.

Я сидела за рулём и чувствовала себя так, будто везу не себя и Захара, а бомбу под названием «моё ожидание».

Я вертелась, поправляла зеркало, включала и выключала подогрев сидений, перебирала радиостанции.

Что-то всё мне мешало, и было как будто не так.

— Юля, – раздался спокойный голос Захара. – Если бы ты так управляла снегоходом, мы бы с тобой уже десять раз перевернулись и врезались в лосиное стадо.

Я вздрогнула и нажала на тормоз резче, чем нужно, хотя мы ехали сорок километров в час.

— Будь ты в страховке и имей с собой права, я бы тебя посадила за руль, – выпалила я, чувствуя, как нервная дрожь подбирается к пальцам. – А то я… я просто атас какой-то.

— Да что с тобой? – спросил он, и в его голосе не было насмешки, только искреннее любопытство.

Светофор впереди загорелся красным. Я остановилась, упираясь лбом в верхнюю часть руля.

— Не знаю, – призналась я. – Наверное, я сейчас узнаю о тебе что-то такое, что…

Я замолчала, сама испугавшись полёта мысли.

— Что? – его голос стал тише, но твёрже.

Я не смогла смотреть на него. Глаза уставились в красный огонёк светофора.

— Что что-то либо заставит меня полюбить тебя ещё сильнее… либо расстроит меня до слёз, – прошептала я, чувствуя себя дурочкой, которая сама накрутила себе сценарий апокалипсиса из-за поездки на его квартиру.

В салоне на секунду повисла тишина, которую разрезал только тихий гул мотора.

Потом Захар произнёс медленно, вычленяя главное, как учёный ключевой элемент из формулы:

— Ты сейчас призналась мне в любви?

Кровь ударила мне в лицо так, что уши загорелись.

В этот момент светофор сменился на зелёный.

Машина сзади вежливо, но настойчиво прогудела, заставляя меня двигаться.

Я дёрнулась с места.

— Давай об этом поговорим позже? – пробурчала я, впиваясь взглядом в дорогу. – А то врежусь в кого-нибудь, и наши прекрасные отношения закончатся в кювете и вызовом ГИБДД.

Захар тихо рассмеялся.

— Юля-Юля, – покачал он головой. – Не бойся. Я остаюсь всё тем же Захаром Морозовым. Просто в городской среде. И мне… – он сделал паузу, подбирая слова, – невозможно приятно, что кто-то меня любит. И что это ты. И ты мне тоже стала небезразлична. Очень.

Его слова обдали меня тёплым, живительным душем. Но в них не было главного. Того самого важного слова.

— Но… о любви ещё нет и речи, да? Ещё рано? – осторожно выдохнула я, сворачивая с кольца на более спокойную дорогу.

Он помолчал. Слишком долго.

— Любовь… – начал он, и его голос приобрёл отстранённую, рассуждающую интонацию. – Знаешь, мне кажется, люди её сильно романтизируют и преувеличивают. У меня это слово часто ассоциируется не с крыльями за спиной, а со страданием. Редко бывает, чтобы любовь равнялась чистому счастью без примесей. Рано или поздно всё равно будет больно.

Меня будто слегка стукнули по голове.

Я на миг отвела взгляд от дороги, чтобы посмотреть на него.

На его профиль, напряжённый и серьёзный.

— То есть ты считаешь, что кто-то из пары непременно предаст? – выпалила я, и в голосе прозвучала обида за нас, за наше только что родившееся «мы».

— Я говорю не только о предательстве и изменах, хотя не исключаю эти факторы, – сказал он, глядя в своё окно на промелькнувшие панельные громады. – Есть ещё такие объективные вещи, как… смерть. Уход близкого человека. Это боль, которую нельзя предотвратить, договориться или как-то её избежать. Она просто есть. Закон природы.

Ледяная тишина растеклась по салону.

Я всё поняла.

О, Боже, я наконец-то поняла, откуда растут ноги у этой его брони, у этого страха «не обременять» собой.

— И ты… предпочитаешь не любить вовсе, чтобы не испытывать этой боли? – спросила я уже тише, почти шёпотом.

Моя злость испарилась, оставив после себя щемящую жалость и… уважение. Какая же это была тяжёлая, одинокая философия.

— Нет, не так, – он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела мужскую ответственность. – Я не боюсь своей боли. Я привык к ней. Я боюсь стать причиной боли и страданий для того, кто мне дорог. Потому что мой образ жизни, моя работа… они делают меня ненадёжным партнёром в долгосрочной перспективе. Я могу не вернуться. И это будет не предательство с моей стороны. Это будет стечение обстоятельств, лёд, шторм, случайность. Но для того, кто будет ждать… это будет невыносимая боль.

Мы долго молчали. Потом Захар стал говорить мне, где свернуть.

Мы подъезжали к его дому.

Я заворачивала во двор, прокручивая в голове его слова, и они падали мне на сердце тяжёлым грузом.

Он не строил воздушных замков. Он видел реальные риски и брал на себя ответственность за возможные последствия для меня.

В этом не было малодушия. В этом была чудовищная, почти невыносимая забота.

Я заглушила двигатель на парковочном месте.

В тишине салона нашлось наконец место для слов.

— Захар, – сказала я, не отпуская руль. – Я взрослая женщина. Я знаю, что жизнь – это вообще не гарантия. Это возможность. И если мне дают возможность быть с тобой, пусть даже с риском этой боли потом, я её беру. Потому что боль от потери после того, как было счастье, – это лучше, чем безопасная пустота, в которой не было ничего. Ни тебя, ни любви, ни этого вот… страха за тебя прямо сейчас. Понимаешь?

Он смотрел на меня. Долго. Молча. Потом медленно кивнул.

— Ты очень смелая дурочка, Юля Соколова.

— А ты очень ответственный параноик, Захар Морозов. – Я улыбнулась, чувствуя, как внутри всё успокаивается. – Ну что, ведёшь меня в свою берлогу? Покажешь, где у тебя спрятаны скелеты? Или хотя бы грязные носки?

Он, наконец, рассмеялся по-настоящему, открыл дверь и вышел. Подошёл к моей двери и открыл её, подал мне руку.

— Скелетов вроде нет. Носков предостаточно. Идём, посмотришь на всё это великолепие. И приготовься… мой интерьер тебя сильно поразит.

Я поняла одну простую вещь: его страх не отталкивал меня. Он делал его… человечным, что ли. Таким, которого я не просто хотела, но и могла понять. А значит и принять.

Со всем его образом жизни, его болью и этой невероятной, грубой, мужской заботой, которая оказалась самой надёжной опорой в моей жизни.

Блин, мне реально повезло с ним.

Как же хорошо, что я решила отметить Новый год в родительском доме и решила сократить путь, съехав с трассы.

* * *

И вот она, квартира Захара.

Точнее, пока ещё самая обычная серая металлическая дверь.

Замков, правда, было три. Чувствовался основательный подход к безопасности и полное отсутствие интереса к эстетике.

Захар щёлкнул всеми замками, распахнул дверь, но не позволил мне шагнуть внутрь.

Вместо этого он вдруг развернулся ко мне, легко подхватил на руки и пересёк порог, держа меня, как невесту.

Я от неожиданности взвизгнула, а потом расхохоталась, обвивая его шею.

— Захар! Ты прямо как киношный герой!

Он тоже рассмеялся, звук его смеха отозвался эхом в пустом коридоре.

— Чуть тише, чудачка. А то соседи подумают, что я кого-то похитил.

— А ты и похитил! – зашептала я ему прямо в ухо и целуя в щёку. – Моё сердце похитил. Вот так. Теперь ты за него в ответе.

— Я уже это понял, – ответил он с лёгкой усмешкой и опустил меня на ноги. – Добро пожаловать в мой дом.

Он включил свет.

Я, не дожидаясь приглашения, быстренько сбросила сапоги и пошла на разведку, как диверсант на вражеской территории.

Первое впечатление: порядок везде, даже почти военный порядок.

Ни пылинки, ни одной лишней вещи. И… никаких носков.

Но вот дальше началось самое интересное.

Интерьер.

Если бы существовал стиль «функциональный аскетизм с налётом случайных покупок», это был бы он.

Мебель была сборной солянкой: добротный, но угловатый книжный шкаф явно из девяностых, диван в сером чехле, напоминающий больничную койку, стеклянный журнальный столик с едва заметными потёртостями.

Ничего дорогого, брендового.

Всё просто, практично и так безлико, что у меня, как у дизайнера, заныли зубы от профессиональной боли.

А стены…

О, Боже, стены. Они были оклеены обоями.

В мелкий, блёклый цветочек. Как будто когда-то, в далёкие времена, здесь жила чья-то бабушка, мечтавшая о провансе, а потом её сменил суровый мужчина, который просто махнул рукой: «И так сойдёт».

— Здесь ванная, – сказал Захар, следуя за мной по пятам.

Я заглянула в неё и чуть не взвыла.

Чугунная ванна с эмалью, потерявшей блеск.

Пластиковая шторка с рисунком «морские волны».

Раковина-ракушка, популярная в начале нулевых. Зеркало-шкафчик над ней, в котором, я была уверена, хранились только паста, щётка и бритва. Ну и ещё пена для бритья или вообще одно мыло.

Плитка на полу была унылого песочного цвета, который не радовал от слова совсем.

Туалет порадовал не больше.

Просто унитаз. И всё.

Ни полочки, ни коврика, ничего.

Всё кричало об одном: ремонт делали строители при сдаче дома. И с тех пор ничего здесь не менялось.

Я молча вышла и направилась на кухню.

Здесь было… чисто. Стерильно чисто.

Гарнитур светлый пластиковый, ламинат на полу под имитацию дуба, который уже выцвел.

Техника хорошая, но тоже всё не из одной серии и из каких-то годов… даже не знаю, каких.

Ощущение, что я попала в музей советского быта. Ни одной лишней кружки, ни магнитa на холодильнике, ни пятнышка на вытяжке.

Я обернулась к Захару, который стоял в дверном проёме, скрестив руки, и наблюдал за моей реакцией с каменным лицом.

И я не выдержала.

Лицо моё расплылось в такой широкой, блаженной улыбке, что он даже нахмурился.

— Всё! – провозгласила я, разведя руки в стороны. – Я теперь абсолютно и бесповоротно счастлива!

Он удивлённо поднял бровь.

— Да-а-а?

— Да! Потому что у тебя есть жирный, огромный, восхитительный недостаток! – я подбежала к нему и повисла у него на шее.

— Ага? – он инстинктивно обхватил меня за талию, всё ещё не понимая. – И в чём он заключается, этот недостаток?

— У тебя полностью и тотально отсутствует чувство вкуса и стиля! – выпалила я, сияя. – Твой интерьер – это нечто за гранью добра и зла! И я безумно рада, что ты неидеален! А то я уже начала комплексовать на фоне твоей сверхкомпетентности во всём!

Захар рассмеялся, расслабившись. Его смех наполнил пустую, бездушную кухню теплом.

— Я рад, что моё отсутствие вкуса тебя так воодушевило. Хотя, как по мне, всё нормально. Удобно. Всё есть: кровать, стол, плита, ванна. Чего ещё нужно?

Я закатила глаза с театральным стоном.

— Даже не начинай про удобство и функциональность! Я, как специалист, заявляю: у тебя замечательная квартира! Квадратура отличная, планировка логичная, вид из окна на лесопарк – вообще сказка! Но наполнение…

Я сделала паузу для драматизма.

— Наполнение не просто хромает на все четыре ноги. Его нужно аккуратно демонтировать, вынести на помойку и заменить на что-то живое, тёплое и красивое. Нужно создать уют. Настоящий. Твой. И мой.

Я оторвалась от его шеи, взяла его лицо в ладони и провела подушечкой большого пальца по его губам, обрисовывая их контур.

— И я, как специалист могу этим заняться… – прошептала я, глядя ему прямо в глаза. – Если дашь мне ключи от своего набитого деньгами сейфа и полный карт-бланш. Разрешение сотворить из твоей берлоги… всё, что моему сердцу угодно.

Он поймал мой палец, прижал к своим губам и поцеловал. В его взгляде не было ни сомнения, ни страха.

— Договорились, – сказал он просто, но твёрдо.

Я замерла.

— Правда?

— Правда. Только одно условие.

— Какое? – я насторожилась.

— Мой рабочий кабинет – мой. Там трогать ничего нельзя. Карты, инструменты, образцы, всё должно остаться на своих местах. Это моя зона.

Я вздохнула с преувеличенным разочарованием.

— Ладно, это я могу уважать. Святая святых учёного. Хорошо, по рукам. А всё остальное – это моё поле для творчества?

— Твоё, – кивнул он, и в его глазах промелькнула искорка азарта. – Делай, что хочешь. Только предупреждаю, у меня нет сейфа, но есть банковский счёт и он… не резиновый.

— Дорогой мой, Захар, – я встала на цыпочки и поцеловала его в губы, – самый лучший дизайн рождается не из денег, а из идеи. А у меня на тебя миллион идей. И все они о том, как сделать это место уютным домом. Куда ты будешь возвращаться. И где… я буду ждать тебя.

Я точно знала, что из этой берлоги я сделаю не просто красивое пространство. Я сделаю ему настоящий дом.