Глава 23

* * *

— ЮЛИЯ —

Следующий день мы посвятили цивилизации.

Ну, если можно назвать цивилизацией поездку в деревню, где на сто жителей приходилось двести голов живности и один магазин, работающий по принципу «когда бог даст».

Захар уже освоился на этих дорогах и уверенно привёл внедорожник к резным воротам дома дяди Коли.

Тот, завидев нас, выскочил на крыльцо с такой радостью, будто мы были не просто гостями, а долгожданными внуками, приехавшими на каникулы.

— Юлька! Захар! Заходите, родные, заходите! – его лицо, похожее на сморщенное яблоко, светилось чистым, неподдельным счастьем.

Мы зашли в дом. Пахло хлебом, печкой и чем-то уютно-животным.

Дядя Коля, не теряя времени, повёл нас показывать своё хозяйство, ему было приятно похвастаться своими зверушками, которые его кормят.

Это был самый настоящий мини-зоопарк.

— Вот мои кони, Милка да Валетка. Коровушка Зорька. Козочки Машка, ещё тут вредная Глашка. Кролики в клетках, куры, гуси, утки… поросята в сарае… – он перечислял с гордостью полководца, представляющего свою армию, и показывал этих домашних зверей.

Я стояла с круглыми глазами. У меня в жизни был только кот, да и тот сбежал к соседям, потому что я забывала его кормить.

— У меня вопрос, а кого вы не держите? – спросила я, осматриваясь.

Дядя Коля почесал затылок.

— Слонов. Попугаев этих… шумных, – рассмеялся он.

Захар стоял рядом, и на его обычно невозмутимом лице я уловила лёгкую, тёплую улыбку. Ему здесь нравилось. В этой простоте, в этой прямой связи между трудом и результатом.

Потом была экскурсия по деревне.

Дядя Коля, взяв меня под руку, как почётного гостя, водил от дома к дому.

— А это тётя Маша, у неё лучшие соленья на деревне! Здравствуйте, Мария Петровна! Это Юля, та самая, про которую я говорил! Дочка наших Соколовых! И её муж Захар!

«Та самая», звучало так, будто я местная легенда.

Люди выходили к нам, улыбались, кивали, здоровались.

Я чувствовала себя одновременно смущённой и трогательно принятой.

Мои родители оставили после себя не просто дом, а добрую память и уважение, которое теперь перешло ко мне. И ещё к Захару.

В местном магазине, одной комнатке прямо в самом доме с прилавком и тремя полками, мы купили яблок, груш, которые привезли вот вчера, а ещё свежего хлеба и булочек, которые ещё пахли печью.

— Наша местная пекуха Надя с утра сделала, – пояснила продавщица, и это звучало как знак качества.

Перед отъездом дядя Коля загрузил в машину целый обоз: два десятка ещё тёплых яиц, банку густой сметаны, огромный пакет творога, кусок жёлтого масла, завернутый в пергамент, и ощипанную курицу, которая выглядела так свежо, что, казалось, вот-вот побежит.

У меня глаза стали размером с эти яйца.

Я уже открыла рот, чтобы начать своё привычное «ой, не надо, как неудобно!», но Захар мягко, но твёрдо взял у дяди Коли сумку с продуктами и кивнул:

— Спасибо большое, Николай. Хорошее у вас молоко, куры несут отличные яйца.

Дядя Коля засветился ещё ярче.

— Пустяки! Заходите ещё! А я… к вам в гости заеду? – он произнёс это с наигранной нерешительностью.

Захар, не моргнув глазом, ответил:

— Конечно. Мы же договаривались. Когда ждать?

— А вот завтра на ужин прикачу, после вечерней дойки, часиков в шесть! – старик просиял.

— Очень хорошо. Приезжайте. Мы вас вкусно угостим, – пообещал Захар самым деловым тоном, будто договаривался о важной экспедиции.

Мы поехали обратно.

Я сидела, обернувшись к груде деревенских даров на заднем сиденье, и не могла удержаться.

— Захар, ты почему не отказался? Или денег не предложил? Я бы обязательно начала отнекиваться, мне неловко брать просто так!

Он, не отрываясь от дороги, вздохнул, но не раздражённо, а как взрослый, объясняющий ребёнку очевидные вещи.

— Юля, в деревне, если предлагают от чистого сердца, надо брать. Отказ – это обида навсегда. Ты как будто говоришь: «Твоё добро мне не нужно, я выше этого».

Я фыркнула.

— А насчёт гостей? Зачем он спрашивал? Вообще-то мы перед Новым годом договаривались, что он приедет в гости. К чему все эти условности? Мне всё-таки проще жить по принципу, покупать продукты, вещи. Не брать просто так…

Захар мягко сжал мою ладонь и сказал:

— Николай предлагал не из вежливости, он поделился. Это его язык заботы и уважения. И приглашение в гости – это продолжение. Он проверяет, принимаем ли мы его в нашем пространстве. Правила простые: взял подарок, пригласи за стол.

Я слушала, и мой городской мозг, заточенный под расчёты и эквивалентный обмен («я тебе дизайн-проект, ты мне деньги»), с трудом впитывал эту иную логику.

— Значит, мы его завтра кормим его же продуктами… – хмыкнула я.

— Да, мы его достойно примем, – подтвердил он. – Кстати, ты можешь испечь тот самый яблочный пирог?

— Шарлотку? Запросто! – оживилась я. – И салатов наделаю! А курицу сделаем в духовке или тандыре?

— Конечно, в тандыре, – рассмеялся он. – С дымком. Он оценит.

Мы ехали дальше, и тут он, словно между прочим, бросил:

— Завтра встретим гостя, а послезавтра поедем в город. Покажу тебе свою берлогу.

Мой мир на секунду замер. Поток мыслей, планов, тревог, всё смешалось в голове и резко остановилось.

Дыхание перехватило.

Его берлога. То есть, его квартира. Его личное пространство, куда он, Захар Морозов, суровый и нелюдимый, согласился меня привести.

Замечу. САМ ПРЕДЛОЖИЛ.

— Очуметь… – прошептала я, глядя в окно на мелькающие сосны.

— Что такое? – переспросил он.

— Я сказала… как здорово. Это же… твоё место. Ты там живёшь, когда не на Севере…

Мне хотелось сказать что-то умное, но словарный запас снова сдулся.

— Да, – сказал он просто. – Надо будет проверить, не залили ли соседи сверху, пока меня не было. У них дети шкодливые… И ещё надо показать тебе, где что лежит. На всякий случай…

Он не договорил, но я поняла.

«На случай, если мне вдруг понадобится что-то, когда его не будет здесь, когда он будет на Севере».

Эта простая, бытовая фраза содержала в себе целое обещание будущего. Доверие и право на доступ к его крепости.

Я молчала до самого дома, переваривая.

Завтра мы принимаем гостя по всем правилам деревенского этикета. Послезавтра я переступаю порог его мира.

И от этой мысли меня бросало то в жар радостного предвкушения, то в холодок ответственности.

Но при этом я едва сдерживалась, чтобы не запищать от радости.

* * *

На следующий день наша кухня превратилась в штаб стратегического гостеприимства.

Мы готовили, как будто собирались не одного дядю Колю накормить, а всю деревню.

Я пекла шарлотку, сразу две, на всякий случай.

Захар управлялся с курицей в тандыре и нарезал овощи для салатов такими ровными, геометрически безупречными кубиками, что я заподозрила в нём скрытого перфекциониста.

Стол, когда мы закончили, ломился.

Даже в новогоднюю ночь не было такого пиршества.

Пахло корицей, жареным мясом, свежим хлебом и чем-то ещё, наверное, мной и Захаром.

И вот, ближе к вечеру, на пороге появился наш гость.

И не с пустыми руками, конечно.

Дядя Коля, сияя, как начищенный самовар, вручил нам свёрток со словами:

— Это тебе, Юлечка. Кролик диетический, нежный. А тебе, Захар, вяленая оленина. Ты точно оценишь.

Один кролик у нас уже есть, вот теперь ещё один появился.

Захар взял тёмно-бурый, плотный кусок мяса в бумажном пакете, потрогал, понюхал и кивнул с профессиональным одобрением:

— Спасибо, Николай. Отменно. Чувствуется рука мастера.

Меня же тронуло до глубины души: он подумал о нас по-разному.

О моих женских диетических нуждах и о настоящих мужских вкусах.

Расшаркивания и «ой, не надо было!» были опущены по умолчанию, мы, точнее я, уже усвоила деревенский этикет.

Вместо этого мы повели дядю Колю по дому.

Ему было дико интересно, как ожили стены с нашим присутствием.

— Вот тут, помню, твой отец полку эту вешал, – тыкал он пальцем в стену в гостиной. – Всё никак ровно не выходило, он ругался, а потом взял да придумал такой хитрый уровень из бутылки с водой… гениально было!

Я смотрела на обычную стену и видела её по-новому, через призму отцовской смекалки и маминого смеха.

Потом сели за стол.

Аппетит у дяди Коли был, как у тридцатилетнего лесоруба.

Он уплетал курицу, хвалил салаты и, закусывал соленьями и рассказывал.

— А помнишь, Юлька, ты маленькая была, вот так на лавочке у крыльца сидела? Отец твой вырезал тебе из дерева лошадку. А ты её в глубокую лужу уронила и ревёшь. Он тебе новую вырезал за полчаса, пока ты суп доедала.

Я не помнила. Но в моей голове ярко возникла картинка: папины большие, мозолистые руки, тонкая стружка и маленькая деревянная лошадка, пахнущая свежей сосной.

— А мать твоя, красавица, – продолжал дядя Коля, наливая себе чай к шарлотке, – она же всех в округе лечила. В травах разбиралась, она их собирала, настойки делала. Мне вот спину разбило однажды, так она компресс такой поставила, что наутро я как новенький был. И денег никогда не брала. «Ты, Коля, – говорит, – нам молока принеси как-нибудь, яйца, вот и расчёт». У неё душа нараспашку была.

Я сидела, притихшая, и ловила каждое его слово.

Эти истории были как драгоценные осколки, из которых складывалась мозаика моих родителей, не тех идеальных, застывших в памяти образов, а живых, реальных, добрых и немного чудаковатых людей.

— Они тебя очень любили, – сказал дядя Коля вдруг, глядя на меня своими мудрыми, слезящимися глазами. – Говорили: «Вот вырастет наша Юлька, будет в городе большую жизнь строить». Они бы тобой гордились, дочка. И твоим Захаром тоже.

У меня в горле встал ком.

Я потупила взгляд, чтобы не расплакаться.

Захар под столом нашёл мою руку и крепко сжал.

Ужин растянулся на несколько часов.

Мы ели, пили чай, смеялись.

Дядя Коля рассказывал и про то, как папа пытался построить баню по какой-то супер современной схеме из журнала, и она чуть не развалилась, и про то, как мама выращивала какие-то экзотические цветы, которые вымерзали первой же зимой, но она не унывала.

Ближе к полуночи гость начал собираться.

Я сунулась упаковывать ему еды с собой:

— Дядь Коль, возьмите салата, курицы ещё осталось…

Он не отказался.

Кивнул со словами:

— Спасибо, дочка. Завтра с утра на ферме буду, как раз перекусить возьму.

Мы нагрузили его сумку, и он, тронутый, уехал домой, унося с собой кусочек нашего тепла и полный желудок.

Когда дверь закрылась, я обернулась и прижалась лбом к Захарову плечу.

— Я давно… так душевно не принимала гостей. Давно не чувствовала, что это не обязанность, а радость.

Он обнял меня, его большая ладонь легла мне на голову, гладя волосы.

— Что-то у нас с тобой окружение было неправильное, – произнёс он тихо, задумчиво. – Люди, которые думают только о выгоде, которые предают, которые лезут спасать, когда не просят. Но я рад, что мы начали это исправлять.

Я подняла голову и посмотрела ему в глаза. Они были серьёзными, но в них горел тёплый огонёк.

— И заметь, мы начали с себя, – рассмеялась я. – Не пошли менять мир. А просто… стали другими. Здесь. Вместе.

— Самая правильная точка для начала любых изменений, – согласился он и наклонился, чтобы поцеловать меня.

Его губы пахли чаем, пирогом и олениной, странное, но на удивление уже такое родное сочетание.

— А завтра, – сказал он, отрываясь на сантиметр, – я покажу тебе своё логово. Готовься. Там есть только я. И мой хаос, который я называю порядком.

— Страшно интересно, – прошептала я, целуя его в ответ. – Главное, чтобы там была горячая вода. И ты.

— Горячая вода есть, – заверил он, смеясь. – А я тем более.

Мы вернулись на кухню, сели на стул. Точнее, Захар сел, а я к нему на колени.

Так и сидели среди остатков пиршества и тишины, и я думала, что правильное окружение – это не про количество людей.

Это про качество тишины между вами, которая наполнена пониманием, и про качество шума, когда вы вместе смеётесь за одним столом.

И нам, кажется, только что удалось и то, и другое.