Эпилог

* * *

— ЮЛИЯ —

Два года спустя, или Как Дед Мороз стал папой, а Снегурочка успешным блогером.

Оказывается, что два года – это целая эпоха.

Эпоха, в которой хруст и скрип снега под сапогами сменился топотом маленьких ножек в смешных носочках с оленями, а тишина полярной станции звонким смехом, способным разбудить даже самого сонного медведя в радиусе пяти километров.

Именно такой смех, до слёз заразительный разносился сейчас по просторной гостиной нашего дома.

Это был дом моих родителей.

Точнее сказать, дом мы перестроили, улучшили, сделали больше.

На огромном пушистом ковре ползала, а точнее, пыталась покорить вершину в виде папиной ноги, Аделина Морозова.

Полтора года от роду, двадцать зубов, шевелюра тёмная, как у папы, и глаза, ну просто два бездонных северных озера, в которые проваливались все, кто на них смотрел.

Сейчас эти озёра были полны решимости.

— А-па! – твёрдо заявила она ноге в толстом носке.

— Не «а-па», а «па-па», – поправил её Захар, сидевший в кресле и безуспешно пытавшийся разобрать отчёт по миграции лосей в природоохранной зоне. – Па-па. Папа.

— Ха! – парировала девочка, блеснув всеми двадцатью зубами.

— Ну вот, с логикой у неё всё в полном порядке, – крикнула я с кухни и вошла в гостиную, неся поднос с двумя кружками горячего чая и нарезанной «Шарлоткой». – Моя девочка. Если кому не нравится, надо говорить «Ха!»

Захар взглянул на меня, и в его глазах, этих самых «северных озёрах», которые теперь чаще оттаивали, промелькнула тёплая искра.

Я была в своих любимых тёплых легинсах и огромном свитере. И вся пропахла корицей, молоком и… счастьем. Таким простым и абсолютным.

— Ты ей только не подсказывай, – проворчал Захар, но взял чашку и потянулся к доче, чтобы коснуться её руки кулачком, она тоже делала кулачок и стукала им по папиной руке. Их ритуал. – А то она у нас вырастет эгоисткой.

— Вырастет не эгоисткой, а сильной и умной, – поправила я, садясь на широкий подлокотник его кресла, и запустила пальцы в его тёмные волосы. – Как папа. Только, надеюсь, она будет более разговорчивей.

В этот момент с улицы донёсся характерный рокот снегохода, а через мгновение в прихожей грянуло басовитое:

— Морозовы! Встречайте гостя с дарами!

— Киля! – обрадовалась Аделина, моментально забыв про папину ногу и рванулась к выходу на четвереньках с такой скоростью, что я ахнула.

— Всё, мои отчёты можно выбрасывать, – с философским спокойствием констатировал Захар, откладывая планшет.

Дядя Коля вошёл в дом заснеженный, румяный, с огромной улыбкой во всё лицо и авоськами в каждой руке.

От него пахло морозом и безграничной добротой.

— Внученька! Иди к деду! – он бросил авоськи на пол и ловко подхватил Аделину, взлетевшую к нему навстречу как маленькая ракета, и закружил в прихожей. – Ох, и тяжёлая ты стала! А это тебе, – он сунул девочке в руку деревянную птичку-свистульку, вырезанную своими руками.

— Ну что такое, я же просила не нести ничего! – запричитала я, снимая с него куртку. – У нас холодильник скоро лопнет!

— Молчи, молчи, дочка, – отмахнулся старик, проходя в гостиную и садясь на диван с Аделиной на коленях. – Это не вам, это всё внучке. Творожочек деревенский, сметанка, яийца от моих курочек…. И тебе, Захар, гостинец.

Он с хитрым видом посмотрела на него и прошептал:

— Настойка на кедровых шишках, по старому рецепту. Для суставов и… в общем, для настроения.

Захар кивнул и улыбнулся.

— Спасибо, Николай. Как там твой бычок, окреп?

И пошло, поехало. Разговор двух мужчин, говоривших на одном языке земли, животных, погоды и простых, вечных вещей.

Дочке надоело сидеть у дедушки, и она перебралась к папе, который был больше, сильнее и к которому можно залезать хоть на плечо, хоть на голову. Он всё позволит и удержит.

Это не ребёнок, а обезьянка.

Я, улыбаясь, слушала, раскладывая гостинцы от дяди Коли.

— …вот я ему так и сказал: «Володя, у тебя трактор стонет, как душа грешная! Масла подлей!» – закончил какую-то историю дядя Коля и вдруг спросил: – А что у тебя, на службе-то как? Не жалеешь, что с Севером завязал?

Захар опустил дочку на пол, а то она пыталась засунуть деревянную свистульку папе в свитер через воротник.

Я вернулась с третьей чашкой чая, протянула дяде Коле.

— Жалею, – сказал Захар неожиданно серьёзно. И, увидев, как дрогнуло моё лицо, добавил: – Что не сделал этого раньше. Сидеть в кабинете и знать, что благодаря твоим решениям этот лес, – он кивнул в окно, – останется чистым и для неё, – взгляд на Аделину, – это другая ответственность. Не менее важная.

«Мой родной и любимый, – подумала я с нежностью. – Самый умный и благородный мужчина на всей планете».

— Мудро, – кивнул дядя Коля. – Место мужчины с семьёй. Особенно когда семья такая активная. Хотя, признаться, я думал, ты в ледяную пустыню свою Юльку всё-таки заберёшь. Для романтики.

— Он пытался, когда я его вконец достала просьбами взять с собой, – фыркнула я. – Показывал мне снаряжение для выживания при минус шестидесяти. Я посмотрела на эти штуки для растапливания льда в целях получения питьевой воды и сказала: «Дорогой, что-то я, похоже, люблю тепло и комфорт, а не это вот всё. Я передумала».

Захар весело хмыкнул. Да, его мир сузился с бескрайних ледников до границ этого участка, этого леса, который он теперь охранял.

— А твой блог как? – переключился дядя Коля на меня. – Я читал твой пост про пользу мха, смешно пишешь. Ещё что-то напишешь?

— Напишу! – оживилась я. – И про то, как закаливать детей на свежем воздухе. У меня уже двадцать тысяч подписчиков! Меня даже одна редакция журнала «Домашний очаг» на колонку пригласила.

— Горжусь тобой, – просто сказал Захар, и этих двух слов мне хватило.

«Дизайн интерьеров, – подумала я, глядя на смеющуюся доченьку. – Что дизайн? Вот мой главный проект. Самый удачный. Живой, дышащий, орущий по ночам и безумно любящий папу».

Вечер тянулся неспешно, наполненный смехом, чаем с малиновым вареньем, пирогом и мирным треском поленьев в новом камине, который Захар сложил собственноручно – на века.

Я убаюкала Аделину на руках.

Дядя Коля рассказывал старые истории про моих родителей и я ловила себя на мысли, что мои мама и папа точно одобрили бы эту картину.

Одобрили бы этого сурового мужчину, который теперь так бережно поправлял плед на спящей дочке.

И этого седого старика, ставшего нам и отцом, и дедом, и самым надёжным тылом.

Проводив дядю Колю до снегохода, мы вернулись в тишину дома.

Аделина сладко посапывала в своей кроватке, сжимая в кулачке деревянную птичку.

— Знаешь, о чём я думаю? – тихо спросила, стоя с Захаром в дверях детской.

— О том, что надо бы на кухне полку перевесить? – предположил он, обнимая меня за плечи. – Я помню, родная. Завтра после завтрака сразу сделаю.

Я хихикнула.

— Нет. Я думаю, что я, наверное, самая везучая женщина на свете. Потому что два года назад, в пробке, я решила свернуть не туда. И нашла тебя, своё счастье. В виде замёрзшего, злого и подозрительно красивого полярника.

— Подозрительно красивого? – в голосе Захара зазвучала чуть хрипловатая усмешка.

— Ага. И знаешь что? Он оказался даже лучше, чем я могла представить. Он оказался… таким моим, очень родным и любимым.

Захар не стал ничего отвечать.

Он просто повернул меня к себе и поцеловал.

Так же основательно, надёжно и тепло, как всё, что он делал в этой нашей новой жизни, где не было места предательству, одиночеству и фальшивым пожеланиям счастья.

Потому что счастье было здесь, оно было осязаемое. В виде спящей малышки, старого друга, чьи снегоходные следы вели к нашему порогу, и этого тихого, прочного дома в лесу, который наконец-то стал домом в самом полном смысле этого слова.

И за окном, как по заказу, начал падать пушистый, неторопливый снег.

Укутывая наш мир в белое, чистое, новое одеяло.

До следующего утра. До следующего смеха. До следующей, уже не сказочной, а самой что ни на есть реальной и долгой-долгой жизни.