Глава 10

* * *

— ЮЛИЯ —

Неловкость накрыла меня горячей волной.

Я сидела на Захаре, верхом, только что оравшая о ужаса.

Нужно было немедленно слезть, извиниться и с позором удалиться в свою комнату, чтобы умереть там от стыда.

Я сделала движение, чтобы отстраниться.

Но его руки, лежавшие на моих бёдрах, сжались.

Не грубо, но твёрдо.

Непозволительно твёрдо.

Я замерла, почувствовав под ладонями, как напряглись его плечи.

И тогда я услышала его дыхание.

Оно было уже не ровным и спокойным, как минуту назад.

Оно сбилось, стало глубже, прерывистее, как у человека, пробежавшего стометровку.

Или готовящегося к прыжку.

— Юля… – прошептал он, и моё имя на его губах прозвучало не просто как слово, а как низкий, тёплый звук, от которого по спине пробежала мелкая, приятная дрожь.

Мой взгляд встретился с его.

И в этих сине-серых, грозовых глазах не было больше ни усталости, ни снисходительности, ни благородной сдержанности.

Там бушевал шторм.

И его взгляд снова скользнул вниз, к моему распахнувшемуся декольте, где сердце колотилось так, будто хотело вырваться навстречу.

Я поняла язык этого молчания.

Всё во мне отозвалось на этот немой вопрос тихим, но безоговорочным согласием.

— Захар… – сама не ожидая, прошептала я едва слышно, но он услышал.

Это было – да.

Я наклонилась к нему, навстречу, губы уже сами тянулись к его губам, жаждая повторить тот случайный поцелуй, но…

Мир перевернулся.

Буквально.

Я не успела понять, как он двинулся.

Одно мгновение я была сверху, следующее – я уже на спине, вдавленная в мягкие подушки дивана его тяжёлым, мускулистым телом.

И это было… боже, как это было… здорово!

Его вес на мне был не удушающим, а… обволакивающим, защищающим.

Как будто он накрыл меня от всего мира, всех маньячных мышей, всех прошлых обид и будущих тревог.

Я обвила его шею руками, впиваясь пальцами в его волосы на затылке.

И тогда его губы обрушились на меня.

Ох, его губы были горячими, требовательными, они не спрашивали, а брали.

Он целовал меня так, будто хотел запечатать во мне всё своё накопившееся разочарование, злость, всю холодную, одинокую ярость, что копилась в нём.

И я отвечала, открылась этому шквалу, жадно, отчаянно, как человек, нашедший источник в пустыне.

Один его поцелуй сметал всё: и стыд, и неуверенность, и глупые планы.

Я чувствовала вкус его кожи – тёплый, чуть солоноватый, с отголоском мятной зубной пасты.

Чувствовала, как его большая рука скользит по моему боку, прижимая меня ещё ближе, а пальцы другой запутываются в моих волосах, слегка откидывая голову назад, давая себе больше простора.

Я потеряла счёт времени, дыханию, всему.

Существовало только это: жар его тела сквозь тонкую ткань, жёсткие мышцы под моими ладонями, губы, которые сперва ярились, а потом вдруг смягчились, стали исследующими, почти нежными.

Он оторвался на секунду, чтобы перевести дух, и нашёл мои глаза в полумраке.

В его глазах горел тот же огонь, что и во мне.

И я увидела в них не дикого зверя, а человека, такого же жаждущего тепла.

— Захар… – снова выдохнула я, и в этот раз имя прозвучало как мольба, как разрешение, как приглашение идти дальше и не останавливаться.

Он ответил не словом.

Он снова опустился к моим губам, но теперь его поцелуй был другим – медленным, глубоким, пьянящим.

Рука, скользившая по боку, нашла завязку моего халата.

Один лёгкий рывок и шелк разошёлся, полностью обнажив меня для прикосновения его шершавых ладоней.

И мир сузился до размеров этого дивана, до треска догорающих поленьев, до шёпота и стона наших дыханий и до этого невероятного чувства, что я не одна в этой холодной, большой вселенной.

Что я нашла своё собственное, дикое, но такое настоящее и горячее чудо…

И с моих губ сорвался стон… наслаждения.

Его руки, грубые, но и одновременно, невероятно нежные, коснулись моей кожи, а мои ладони скользнули по железному напряжению его спины… всё, все вопросы между нами исчезли.

Захар был не просто страстен.

Он был ненасытен.

Каждым движением, вздохом, каждым прикосновением я ощущала его жажду.

Это был голод мужчины по женщине.

Его губы не покидали меня надолго.

Они путешествовали по моему лицу, шее, плечам, оставляя следы жарких поцелуев.

А его руки…

Боже, его руки.

Они держали меня, вели, успокаивали и в то же время разжигали новое пламя.

Звуки смешались в странную, первобытную симфонию.

Треск огня в камине стал барабанной дробью, отбивающей ритм нашего соединения.

Завывание ветра за окном вторило моим приглушённым стонам, не заглушая, а подчёркивая их.

Его дыхание у моего уха было тяжёлым, горячим, прерывающимся на низкое, сдавленное рычание – звук сдерживаемой, почти яростной нежности.

Не было спешки.

Не было неловкости.

Было только это удивительное, головокружительное единство.

Отвечала ему со всей страстью, на которую не знала, что могу быть способна.

Я аркой изгибалась навстречу, впиваясь пальцами в его плечи, чтобы не потеряться в этом вихре сильных и острых ощущений.

Мы не просто занимались любовью.

Мы согревали друг друга.

И телом, и душой.

Каждым поцелуем, взглядом, полным того немого изумления, что это происходит наяву, мы отдавали друг другу кусочки тепла, которых так не хватало каждому из нас по отдельности.

Его лёд таял под моими ладонями, превращаясь в бурные потоки.

Моя одинокая прохлада испарялась под жаром его кожи.

В какой-то момент он остановился, зависнув надо мной, и просто смотрел.

Его лицо в полумраке было серьёзным, почти суровым, но в глазах плясали отражения огня и что-то ещё – глубокое, потрясённое чувство.

Я подняла руку, коснулась его щеки, смахнула непокорную прядь волос со лба.

И он поймал мою руку, прижал её к своим губам, зажмурившись, как будто этот жест значил для него больше тысячи слов.

А потом движение снова захватило нас, ускоряясь, набирая мощь, пока мир не взорвался.

Как будто ледник, сдерживавший океан чувств, наконец, рухнул, и нас накрыла одна, огромная, горячая волна.

Он издал стон, прижавшись лбом к моему плечу, а я просто обняла его, чувствуя, как наши сердца бешено колотятся в унисон, постепенно замедляясь, успокаиваясь.

Тишина, что воцарилась после, была насыщенной, густой, как мёд.

Мы лежали, сплетённые, прислушиваясь к затихающему камину и ровному дыханию друг друга.

Его вес на мне был не тяжким, а защищающим.

Я провела рукой по его спине, чувствуя под ладонью следы старых шрамов и напряжённые мускулы, которые наконец-то расслабились.

Он приподнялся на локте, заглянул мне в глаза и взгляд Захара был чистым, без намёка на прежнюю холодность.

Просто… тёплым.

И я улыбнулась ему – без кокетства и игры.

Просто улыбнулась, потому что не могла иначе.

Потому что внутри всё пело.

Он не сказал вообще ничего.

Просто наклонился и поцеловал меня снова.

Медленно, благодарно, глубоко.

И в этом поцелуе было больше, чем в любых словах.

Было «спасибо».

Было «я здесь, рядом».

Было начало чего-то нового, хрупкого и невероятно прочного, рождённого не в каком-то месте с романтической музыкой, а в лесной глуши, под вой метели, между страхом, гневом и чудом случайной встречи.

Мы так и заснули в гостиной, на диване.

В его объятиях мне было так тепло, что никакие мыши и никакие ледяные ветры за окном не были мне страшны.

Мы растопили друг друга.

И это было самое лучшее новогоднее чудо из всех возможных…

* * *

Просыпалась утром я медленно и сладко.

Утро было прекрасным, как густой мёд.

Первым ощущением было тепло.

Не просто тепло, а живой жар, исходивший от большого, твёрдого тела, к которому я была прижата спиной.

Его рука лежала у меня на талии, тяжёлая и уверенная.

Его ровное дыхание шевелило волосы у моего виска. Это было круче любого одеяла, камина и даже раскочегаренной бани.

Это было лучшее лекарство от всех бед в мире.

Тишина стояла бархатная, целительная.

Душа моя, обычно вечно мятущаяся и встревоженная, молчала, наполненная до краев странным, сладким покоем.

Она пела изнутри, и даже светилась, как те розовые облака, что я видела в окне сквозь сонную рябь век.

Даже хруст снега снаружи казался не угрозой, а частью этой утренней симфонии, будто сама зима осторожно ступала на цыпочках, чтобы не разбудить нас.

Я блаженно потянулась, чувствуя, как его рука инстинктивно притягивает меня ещё ближе.

И уже собиралась повернуться, чтобы поцеловать это спящее, великолепное существо, как вдруг…

Тело за моей спиной превратилось из расслабленного в стальное.

Мгновенно.

И я распахнула глаза.

— Кто-то идёт сюда, – произнёс Захар тихо, голос его был низким и абсолютно уверенным, без намёка на сон. – Юля, будь тут, не выходи.

Команда прозвучала кратко и чётко.

И он уже выбрался из-под одеяла, его движения были быстрыми и бесшумными, как у большого хищника.

Тревога попыталась было зашевелиться у меня в груди, но тут я взглянула на него и… всё забыла.

Опасность, утро, всё.

На свету раннего зимнего солнца, пробивавшегося сквозь заиндевевшее окно, Захар Морозов был… божественным.

Широкие плечи, спина, покрытая переплетением рельефных мышц, татуировок и бледных шрамов, которые теперь хотелось не просто видеть, а целовать.

Он был как медведь, вышедший из берлоги – огромный, сильный, дикий и безумно красивый в своей первозданной мощи.

«Мррр… – пронеслось в голове. – Будь я кошкой, сейчас бы встала и потёрлась об эту скалу, мурлыча во всю глотку».

Тем временем медведь действовал.

Он натянул на себя трусы, штаны, отцовский грубый шерстяной свитер, который вдруг стал выглядеть на нём как дизайнерская вещь из журнала про суровый стиль.

Никакого оружия он не взял.

Правда, кулаки у него ого.

Я посмотрела на них: одним ударом он может свалить не только человека, но, пожалуй, и столетнее дерево.

Он уже направлялся к выходу, когда я спохватилась.

— Захар, пожалуйста, будь осторожен, – прошептала я.

Странно, но паники не было. Совсем.

Только лёгкая забота.

Мышей я испугалась куда сильнее.

Он обернулся и… улыбнулся.

Не широко, но искренне.

И в этой улыбке была такая уверенная сила, что остатки беспокойства растаяли, как снег по весне.

— Думаю, это тот самый смотритель дома, – сказал он спокойно. – Но сейчас всё проверим.

И скрылся в коридоре.

Послышалось, как он обулся, надел отцовский тулуп, затем я услышала скрип открывающейся двери, потом – его шаги на веранде, приглушённые снегом.

Тишина в доме вдруг стала громкой.

Я осталась одна.

И тут до меня дошло: а что, если это НЕ дядя Коля?

Что, если это просто кто-то любопытный, в лучшем случае?

Или… да кто угодно! Маньяк, псих!

Захару я доверяла.

Но сидеть сложа руки, пока мой личный полярный медведь разбирается с незваными гостями, было выше моих сил.

Нужно было вооружиться.

Для моральной поддержки.

Ну, на всякий случай!

Я сорвалась с дивана.

Мои ноги были ватными от вчерашней… в общем, от вчерашнего.

Я надела свой шёлковый халат, который теперь выглядел совершенно непрактично.

Носки с оленями, тут обязательно.

И затем я увидела её – кочергу, стоявшую у камина.

Чёрную, увесистую, с удобной ручкой.

Идеально.

Я схватила её.

Она оказалась тяжелее, чем я думала.

«Отлично», – подумала я, неуклюже взмахнув ею.

И заняла позицию у двери в гостиную, прижавшись к стене, как это делают героини триллеров, и затаила дыхание, сжимая в потных ладонях рукоять кочерги.

Снаружи послышались голоса.

Низкий, спокойный – это Захар.

И другой, старческий, слегка взволнованный.

Пока без признаков агрессии.

Я прислушалась, всё ещё не расслабляясь.

И в этот момент поймала своё отражение в тёмном стекле двери: я, в перламутровом халате, в оленьих носках, с дико выпученными глазами и кочергой наизготовку.

Картина была настолько абсурдной, что я едва не фыркнула.

Вот так защитница!

Если это и правда дядя Коля, он от такого зрелища получит инфаркт.

Но я не опускала оружие.