Глава 7

Дети легли спать, а я заступила на смену на кухне.

Мыла посуду и спиной чувствовала приближение мужа.

Два дня его молчания и обидок завершились сегодня вечером. Он соизволил сесть за стол и поужинать со всей семьёй. Даже снизошёл до общения с детьми.

Будто и не было никакого конфликта. Будто он всегда был таким образцовым папашей, хихикающим с детьми за ужином.

Дети, чувствующие и наблюдающие между нами напряжение эти два дня, заметно расслабились и расцвели, когда папа заговорил с ними. Не как злой ворчливый пёс, который только лаял на них два дня, стоило им оказаться рядом, а шутил и даже смеялся вместе с ними.

Пока дети радовались вниманию отца, я внутренне злилась на него же из-за его неспособности решить конфликт между нами и открыто поговорить, извиниться. Вместо этого он снова заходит через детей, которые будут говорить, чтобы я больше не злилась на папу и простила его.

Будто всё зло нашей семьи собрано исключительно во мне.

Как ему удаётся так повернуть ситуацию? Не понимаю.

Но я проглатываю все недоговоренности и проталкиваю их поглубже кулаком, чтобы Дима вновь не установил между собой и детьми дистанцию.

Сегодня они радовались тому, что папа играл с ними, пока они купались.

Для их пока ещё наивного и простого мира это значит только одно — папа их любит, папа им рад.

Для меня его показательное выступление с редкой помощью во имя примирения значит только одно — вечером он придёт клянчить секс.

И я не ошиблась. Слишком хорошо его знаю.

Я мыла посуду, хмуро думая о том, что приготовить завтра.

Димины ладони легли мне на талию и скользнули по животу. Он приобнял меня и прижался торсом к спине.

— Дим, я занята, — я нервно повела плечом, ощутив на том его влажные поцелуи.

— Да ладно тебе. Никуда твоя посуду не денется. Потом домоешь.

Ему было плевать, что я делаю и чем занята. Он хотел секса, а остальное ему было неинтересно.

Задницей, в которую он упирался членом, я чувствовала, что секса он хочет именно сейчас.

— Дети… — всё ещё держа в руках тарелку в пене, я пыталась держать оборону, но четко понимала, что всё равно придётся пойти на уступки.

— Да спят твои дети, — протянул он тихо и чуть нервно вместе с тем снимая с меня шорты.

— А если проснутся?

— Пофиг вообще. Всё равно нихрена не поймут же. Наплетем что-нибудь про то, что ты подавилась, а я тебя спасал. Ну? Давай, Лен, — муж пыхтел, ни то целуя меня, ни то облизывая. — Ты не соскучилась, что ли?

— Соскучилась, — выдохнула я обреченно. Сдалась его ласкам, с сожалением глядя на недомытую посуду, которую мне сейчас придётся наблюдать несколько минут. — Презервативы где?

— Всё здесь, — Дима тут же достал шуршащую упаковку из кармана домашних штанов, которые сразу приспустил, оголив возбужденный член. — Знал, что ты тоже захочешь.

Я вновь отвернулась к раковине, опёрлась о её края ладонями и слегка оттопырила зад. Испытывая отвращение, приготовилась переждать весь процесс отдачи супружеского долга.

Отвращение не к мужу. К себе.

Я снова не стала отстаивать свои границы. Снова проглотила всё то дерьмо, что он щедро навалил посреди нашей жизни. Снова проглотила его и отложила на потом в огромную кучу всего дерьма, что случалось за эти года между нами, и снова пообещала себе, что поговорю с ним об этом позже.

Мы с этим разберемся потом. Сейчас важнее дети и им нужно участие обоих родителей. А с Димой мы всё обсудим потом.

Потом, потом, потом…

Как же я всё это ненавижу и как я от всего этого устала.

Я смотрела на пузырьки пены в раковине.

Это «потом» когда-нибудь настанет? Или я так и проживу всю жизнь, надеясь разобраться со всеми недомолвками потом? Так и буду всё это проглатывать в угоду того, чтобы «сейчас всё было хотя бы относительно сносно? И с каждым днём буду ненавидеть себя всё больше и больше — за молчание, за мягкотелость, за инертность…

Зато теперь понятно, откуда берутся все эти озлобленные толстые тётки. Они тоже глотали подобное к себе отношение годами.

Глотали и глотали всё то дерьмо, что лилось на них ежедневно, лишь бы была хоть какая-то стабильность в жизни. Лишь бы муж не ушёл, лишь бы дети не обиделись, лишь бы подружки не усомнились в идеальности их жизни…

А потом, когда резервуар с дерьмом переполнился, они стали этими толстыми озлобленными тётками, которые, тряся подбородками, брызжут дерьмом в очередях в больницах и в магазинах, в общественном транспорте и других местах.

Сдерживаться уже невозможно, льётся через край. Хочется хоть где-то отстоять себя, свои границы и свои интересы, даже если на них никто не покушается.

Дома уже поздно. Уже не получится.

Дома снова глотают. Уже привычка, выработанная годами.

Да и кому они теперь нужны?

Дима быстро закончил. Вытащил из меня член, шлепнул по ягодице, будто он был пиздец как хорош, а затем вскользь чмокнул в плечо.

— А ты боялась. Даже дети не проснулись, — шепнул он самодовольно, сделав шаг назад.

— Угу, — выдохнула я, возвращая трусы и шорты на задницу. — Хорошо, что у их папки самая быстрая писька на всём Диком западе. Они даже проснуться не успели, — хмыкнула я, глянув на Диму.

— Сучка, — бросил он, широко улыбаясь. — Я соскучился просто.