Глава 10. Рыбное место

Хотя я уже какое-то время провела в Дивноводном, я почти не видела его летней, гостевой части — той, куда съезжались люди при деньгах, чтобы провести тёплые дни на природе, среди кедров, воды и видов на горы. Я знала, что здесь есть целая аллея с мраморными статуями, беседки и павильоны, питьевые фонтаны, соревнующиеся между собой по красоте и придумке. Но всё это хорошо было разглядывать летом, в сезон. А в ноябре нет большой радости гулять среди закрытых на зиму дач, даже если эти дачи очень хороши собой.

Так что здесь я пока видела только почтамт — он был в двух кварталах от церкви, — и фонтан перед домом Зыковых.

— Ванны, — соблазнял меня Дима, уговаривая взять простынь и пару полотенец. — Купели. Бюветы. Кедровый пар!

— Я не буду отдыхать, не посмотрев на знаки, — строго сказала я.

«И раздеваться перед тобой так сразу не буду тоже».

Потом я прищурилась и обвела Диму оценивающим взглядом. Я не назвала бы его красавчиком с картинки, но харизма и манера держаться в мужчине играют куда большую роль, а с этим у Димы всё было в порядке.

В конце концов, я свободная женщина, и почувствовать себя таковой… нужно подумать на досуге, следует ли считать эту мысль кощунственной.

Засмотревшись на спутника — куртка скрывала фигуру, но осанку и разворот плеч всё равно можно было оценить, — я поскользнулась на влажных листьях, и Дима придержал меня за плечо. А потом как-то так вышло, что моя ладонь оказалась у него на сгибе локтя.

Гостевая часть Дивноводного была хорошо распланирована и застроена ровными квадратами: аккуратно пронумерованные линии пересекали переулки, названные в честь всех месяцев года по очереди. Достаточно было сказать, что тот или иной дом стоит на третьего декабря или четырнадцатого марта, чтобы понять точно, где искать этот адрес.

Дома были не в пример краше, чем в окрестностях Солёной. Нарядные, в основном деревянные, в два или три этажа, они красовались большими арочными окнами, флюгерами с выдумкой и верандами за резными перилами. Иметь летний дом в Дивноводном было модным в определённых кругах, и в тех же кругах в прошлом сезоне, очевидно, были в моде ткани в горох — такие мелькали здесь и там.

Почти все окна были закрыты ставнями. Поверх многих калиток висели таблички с одинаковыми рыбами.

— Это значит, что хозяева уехали до весны, — рассеянно пояснил Дима. — Здесь следят за порядком, у хозяев обычно есть договор с нашей администрацией.

Я кивнула. Зоя Игнатьевна упоминала что-то такое и с гордостью подчёркивала, что в Дивноводном не бывает мародёрства и краж, и следят больше за тем, чтобы непогодой не сорвало ставни, а снегом не проломило крышу. По весне хозяева сообщали в посёлок, к какому числу дом следует отпереть.

— Почему рыбы?

— У нас на гербе рыба, — Дима разулыбался в бороду. — Вы не видели разве? На въезде в город знак стоит, напротив остановки.

Остановку я помнила — там был изображён олень с рябиновыми ветвями вместо рогов, — а вот знак с рыбой как-то пропустила. Впрочем, если он напротив, то я, очевидно, смотрела в другую сторону.

— Здесь рыбные места?

— Ну, не особенно. Ерунда всякая ловится.

— Почему тогда рыба?

— О! Так вы не слышали? Это же история как раз для прогулки к ваннам!

Я глянула на него искоса и поглубже спряталась в шарф. Сегодня я поддела под пальто самый тёплый свой свитер и пока не пожалела об этом: было не так и холодно, но идти далеко, тем более что Дима не столько шёл, сколько прогуливался.

Мы постояли немного на деревянном мосту между Мартовским и Апрельским. Под высокими перилами здесь и там были подвешены колокольчики, но их звон всё равно терялся за шумом воды. Речка была по-горному быстрая и скакала по камням бурунами. Если здесь и водилась рыба, вряд ли на ней можно было построить серьёзный промысел.

— Это легенда, конечно, — лениво заметил Дима, переплетая свои пальцы с моими. Даже в перчатках это ощущалось очень остро. — Сказка такая, но очень старая. Рассказывают, будто целебные воды открыл здесь один служитель, чьего имени не сохранила история…

То было время большой боли и страшной хвори, и города пустели, пав перед её властью, и вороны кружили над домами, и тела гнили живыми. В спешке и страхе бежали люди из мёртвого города. Хаос воцарился на земле.

Тогда над гомонящей толпой поднялся один хромой свечник.

«Идите за мной, — сказал он. — Я видел сон, со мной говорил свет, и от него я знаю, где найти исцеление».

Люди пошли за ним, и шли они много дней. Впереди всех шагал, опираясь на посох, свечник — шагал и рисовал знаки о милости и благословении. Но хворь нашла путников даже вдалеке от родных мест. Здесь, в тени кедров, многие из них горели страданием.

«Ты солгал нам, — кричали люди в страхе. — Ты солгал нам, и мы умираем из-за тебя!»

«Я видел сон, — говорил свечник. — Я видел сон, и во сне я видел эти места».

И всё же в нём тоже зародилось сомнение. Один из всех он знал похоронный обряд, и день за днём он отпевал заболевших, которые пошли за ним, поверив в исцеление. Сила духа его истончалась, последние искры надежды гасли. И когда над свечником взяло власть отчаяние, он снова увидел сон.

«Я видел рыб! — закричал свечник на рассвете. — Я видел диво!»

Он ударил посохом в землю, и в ней открылся источник. Ручей сияющей дивной воды, бурлящий серебряной чешуёй невиданных рыб.

Всякий, кто испил той воды, был исцелён.

— Это похоже на Урок, — нахмурилась я. — Но такого Урока нет в Лекционарии.

— Это легенда просто, сказка, — Дима расслабленно хмыкнул. — Может, её и придумали, чтобы земля дачникам продавалась подороже. Вы же пробовали воду?

— Солёная.

— Но ведь не светится.

С этим поспорить было нельзя. Я никогда не видела светящейся воды — а если бы увидела, вспомнила бы всё, чему меня учили как инквизитора.

— И рыб в ней никаких нет, — продолжал Дима невозмутимо.

— И тигров, — поддакнула я.

— А?

— Нет никаких тигров. И рыб никаких нет. Одни только сказки.

Мне показалось, Дима нахмурился. Может быть, по поводу тигров у него было своё мнение.

* * *

— Достал он меня, — громогласно жаловалась Марфа Валерьевна. — Ни стыда, ни совести! Я уже и вежливо ему, и невежливо, но куда там! Всё собак порывалась спустить, но…

Она цокнула языком и раздражённо махнула рукой.

— Может зря вы так, Марфушка. Работа такая у человека…

— Это что ж за работа такая — к честным людям приставать?!

— Ну, такая работа…

Голоса донеслись раньше, чем мы поднялись на лестницу. Ступени в павильоне были мраморные, колонны венчали тигриные головы, и всё длинное здание ванн было такое монументальное, будто строили его князья для своих княжеских нужд.

Страшно подумать, каких денег стоит отапливать всю эту махину.

— …считаю, такую дрянь вообще нужно законодательно запретить. Эти писаки вытаскивают всякую грязь, пишут о ней провокации, а молодёжь от этого… ой, Наталья Алексеевна! Здравствуйте, здравствуйте! Димка, и ты здесь?

Судя по прищуру, от внимания Марфы Валерьевны не ускользнуло то, что мои пальцы так и лежали у Димы на локте. Я усилием воли заставила себя не отдёргивать руку: если уж я всерьёз решила рассмотреть возможность этой связи, следует привыкать к удивлённым взглядам местных.

— Доброго! Наташа согласилась посмотреть на роспись в Никитинской зале.

— Здравствуйте, — я чуть заметно склонила голову и начертила пару знаков. — С вами мы не знакомы…

Женщина смешалась. Собеседница Марфы Валерьевны была примерно её ровесницей, то есть наверняка разменяла седьмой десяток, но если Марфа Валерьевна вся казалась сделанной из громкого жизнелюбия, то её приятельница по-вдовьи горбилась и зыркала неприветливо из-под чёрного платка.

— Анна Петровна, — сухо представилась она. — В сезон я работаю на кранах.

— Очень приятно.

Про краны я уже знала: самый большой и парадный павильон Дивноводного стоял на седьмой линии, почти в центре дачного посёлка, и там в длинной галерее были установлены бюветы с кранами и фонтанчиками. В Дивноводном разливали шесть номеров минеральных вод, хотя в самой Государственной Здравнице их было только четыре.

Андрей Андреевич хвалился, что в павильоне стаканы стоят горками, а ещё продают стеклянные бутылки разных форм, с номерами, и стоит автомат с кроненпробками.

На зиму галерея закрывалась. А вот павильон с ваннами работал, но только частично: правое крыло было заперто, а вот из дверей левого вырывался пар.

— Сейчас ключи вам найду, — суетилась Марфа Валерьевна. — Где-то они у меня… вы раздевайтесь, раздевайтесь! Там хоть и закрыто, но тепло! У нас тут в самые суровые морозы всё равно что у Бога за пазухой!.. То есть, Наталья Алексеевна…

Я улыбнулась, а Марфа Валерьевна украдкой выдохнула.

Ключей у неё было великое множество. В холле мрамор и деревянные панели, над полукруглой стойкой мозаика, рядом — пустые сейчас стеллажи для полотенец и принадлежностей. А внутри стола настоящий кавардак и десятки гвоздиков и шурупов, на каждом ключ. Все ключи были подписаны, но висели, похоже, без какого-то порядка.

— Сейчас-сейчас, минутку буквально… Димка! Ты бы, может, с Лыткиным этим поговорил?

— О чём?

— А тебя он не доставал?

— Подходил один раз.

— И что?! Что ты ему сказал, что больше не ходит? Димка, если даже это заклинание, мне очень нужно это заклинание! То есть, Наталья Алексеевна, я имею в виду…

Я рассмеялась. Марфа Валерьевна была очаровательна в своём богохульстве; к счастью, оно было не настолько страшным, чтобы я обязана была вмешаться. Тем более что Анна Петровна смотрела на приятельницу с осуждением — я посчитала, что воспитательная беседа состоится и без моего вмешательства.

— Никаких заклинаний, — Дима пожал плечами. — Он меня спрашивал про то, где здесь ловят рыбу. А потом с чего-то спросил, точно ли я не ходячий мертвец.

— Чего?!

— Ну, я спорить с ним не стал.

— Вот дурак, — Марфа Валерьевна с чувством осенила себя знамением. — Ну дурак этот Лыткин! Может, его к нам и отправили, чтобы голову пролечил? Целебные воды! Чистый воздух! В городе-то такого не найти! Нет, я очень его, конечно, не люблю. Терпеть не могу. Но ежели сюда ещё раз придёт, я его в ванну запихаю и в дымы кедровые, авось и полегчает человеку…

Анна Петровна недовольно покачала головой, а я прикрыла глаза и скользнула сознанием в эфир — всё равно что нырнула в озёрную воду.

Богатое убранство павильона подёрнулось дымкой, размылось, стало дрожащими мыльными пузырями. Сотни едва видимых ниток-следов; отпечатки ладоней на натёртом носу бронзового тигра; россыпь теней, складывающихся в фигуры и знаки. Анна Петровна — согбенная фигура, почти погасшая внутри; Марфа Валерьевна — болезненно искрящийся комок чувств.

Дима светился привычным ровным сиянием, обычным для порядочного, не совершавшего больших грехов человека. Живого, конечно же — я видела в эфире много мёртвых тел, занятых гостями, и умела отличать их от людей. Даже если теперь моя сила иссякала, уж в этом-то вопросе ей можно было верить.

— А вот и ключи! Держите, держите. Большую дверь я вам открою, капризный замок там, а дальше из коридора… вот этот от средней двери… и вот от зала, держите, держите, пожалуйста. Вам же не мешать, наверное, лучше?

На самом деле, мне никогда не мешали свидетели. Но Дима уже взял ключи, а Марфа Валерьевна определённо не хотела идти — должно быть, суеверно опасалась наблюдать мою силу.

Замок в высоких дверях правого крыла действительно был капризный и скрипучий, даже умелым рукам поддался не с первого раза. Пахнуло чем-то холодным и затхлым, потом принесло сильный запах соли. Дима, перебирая ключи, двинулся вперёд, а я придержала нашу провожатую за локоток.

— Марфа Валерьевна, — я заглянула ей в глаза, и она замерла, как загипнотизированная. — Проверьте сердце. Съездите в больницу в Ёрш, хорошо?

— Да что вы, Наталья Алексеевна! Да я же здоровее самых здоровых!

— Съездить нужно, — строго сказала я. — Вам ясно?

И она сдулась, сгорбилась, как-то разом став серее и меньше.

— Конечно, Наталья Алексеевна. Яснее ясного. Проверить… как вы скажете…

Она многократно нарисовала перед собой знак, все разы криво. Я ответила одним коротким жестом — и поторопилась за Димой.

* * *

В коридоре всё было расписано рыбами. Круглые мозаики из мелких камешков, барельефы, даже вокруг люстр на потолке вились одна рыба за другой. Они были то некрашеные белые, то всяких разных цветов: и синие, и красные, и жёлтые; рыбы блестели чешуёй и стеклянными глазами.

На деревянных дверях — резьба. И тоже с рыбами, конечно.

Дима уже ковырялся в замке на противоположном конце коридора: ключ поддался как раз тогда, когда я подошла ближе.

— Это крыло не работает, — сказал Дима, запуская меня внутрь.

Дальняя часть производила странное впечатление. С одной стороны, в убранстве были следы большого богатства — большего даже, чем в холле. С другой — здесь витал отчётливый дух запустения.

Мраморные полы кое-где перекрывали листы фанеры. На стене огромный мозаичный пейзаж с кедрами и стоящим среди деревьев тигром — но кое-где фрагменты выпали, и там в мозаике зияли тёмные дыры. Рядом с изящным декоративным вазоном были навалены швабры.

— Здесь были княжеские ванны. Своё крыльцо, — Дима махнул куда-то в сторону, но я не поняла, на что именно он показывал, — свои гостиные. Сюда не допускались посторонние.

— Белозёровы?

— А? Нет, Белозёровы здесь недавно. Павильон строили Никитины, ему лет сто пятьдесят.

Я кивнула. Тогда фамилия значила больше, чем сейчас: теперь-то от княжеского влияния оставались только деньги и длинная родословная, но в высоких кругах всё ещё было принято похваляться происхождением.

Наконец Дима отпер комнату с ванной, первым шагнул в темноту и раздвинул полотна, которыми занавесили окна. Розетка для люстры зияла пустотой, из которой торчал одинокий провод в синей изоленте.

Я не очень представляла, как богатые бездельники проводят время в подобных местах. Я бывала в городской бане, но обычно не засиживалась там долго: так, прожарить кости, нырнуть в холодное, да и всё на этом. Павильон в Дивноводном был построен с совсем другой задумкой. В комнате с мозаикой и швабрами, наверное, отдыхали, смаковали минеральные воды, ели виноград, вели разговоры. Где-то за запертыми дверями были парная и купель. А здесь принимали ванны — солёные, радоновые, какие-нибудь ещё; из кранов с изящными бронзовыми ручками вода била в ныне пожелтевшее дно, и отдыхающий ложился в воду и расслаблялся после трудов праведных.

Ванн было две, по одной перед каждым окном, а из декора здесь сохранились только карнизы в узорах. Одну из стен неровно закрасили серым — в углах из-под краски виднелись следы росписи.

Но главное было, конечно, на полу. Между двумя ваннами был вычерчен круг, плотно заполненный знаками и чертами. Дима обошёл его, не пересекая линий, и теперь, прищурившись, разглядывал узор от окна.

Я присела на корточки. Провела пальцем по полу — пыльно, и пыль липкая и не стирается до конца. Когда комнату решат приводить в порядок, кому-то придётся немало посидеть здесь с щёткой…

«Или не придётся», — мрачно подумала я, тронув линию ногтём.

Она была не нарисована — прорезана в камне. Разрез был глубиной не меньше полусантиметра, и выполнили его весьма профессионально, очень ровно. Я не смогла найти ни сколов, ни неровностей.

— У вас есть что-нибудь острое и тонкое?

Дима пошлёпал себя по карманам, порылся, но не смог найти ничего интереснее ключей, слишком широких для моих целей. Кольцо, на котором они висели, тоже оказалось слишком толстым.

Я вздохнула. Мне стоило бы, как порядочному инквизитору, иметь при себе какой-нибудь инструментарий! Но я взяла только тетрадь, карандаш и книгу, как будто служила только сознанием, но не руками.

Сосредоточилась. Эфир принял меня легко, я всё равно что нырнула солёную воду, что сама держит тебя и качает на своих волнах. Россыпь цветных пятен, лучи света, тени и искры, следы и чистые идеи — жалкое человеческое понимание того, как видит наш мир Бог. Здесь есть только воля и План, и во мне даже теперь достаточно силы, чтобы…

Я потянула серебро из своего браслета, формируя длинную иглу, отломила её от остального металла, покрутила в пальцах. Открыла глаза.

Дима смотрел на серебро с восхищением.

Я ковырнула линию. Растёрла между пальцами грязь. Просто пыль, смешанная с маслом, немного воска, тушь. Наша тушь, из Ордена: её легко отличить по лёгкому покалыванию ляписа.

— Как давно это здесь?

— Никто толком не знает, — Дима расслабленно откинулся на подоконник и заложил руки в карманы штанов. — Никитинский флигель долго стоял пустым, его открыли лет пять назад, тогда и нашли эту штуку. Она опасная?

— Ритуальные круги не несут вреда сами по себе, — рассеянно сказала я, устраиваясь на борту ванны и доставая тетрадь. Карандашные линии ложились на лист одна за другой; я перечерчивала сегмент, мысленно разделяя хитросплетение черт на знакомые смыслы. — Отдельные знаки могут долго хранить в себе отблески силы, но круг работает, только если внутри него стоит посвящённый. Нужно намерение, воля, концентрация, умение превратить мысль в энергию… без этого просто красивый рисунок. Ему лет пятьдесят, я думаю.

— Пятьдесят?

— Или больше, — я старалась говорить расслабленно, хотя то, во что складывались линии, меньше всего способствовало расслаблению. — Судя по стилистике черт… есть некоторые различия… Сюда приглашали людей из Ордена?

— Вера Павловна смотрела.

Я догадывалась, что могла сказать Вера Павловна. Одно из двух: либо что нужно пригласить кого-то, кто лучше читает знаки, либо что это «ничего особенного». Посвящённая четвёртой ступени едва ли смогла бы разобрать здесь больше общего благословения.

— Больше никто?

— Вы, — обезоруживающе улыбнулся Дима.

Я. Я смотрела. Спустя пять лет после обнаружения — на узор наконец-то посмотрел кто-то, кто мог его понять; кто-то, кто совершенно случайно оказался в Дивноводном. А в Ложе Ерша даже отвечают на звонки, но это совершенно ничем не помогает.

— Так что оно делает?

— Мне нужно будет посидеть с книгами, — уклончиво сказала я, проверяя, верно ли перерисовала центральную часть. — Комнату пока не открывайте.