Глава 9. Двойственность всего сущего

— Натлексевна!

— Натлексевна-а-а!

Я подняла расфокусированный взгляд и заморгала от того, что мне под нос пихнули что-то чёрное и пушистое. Оно дурно пахло.

Люди боятся инквизиторов. К сожалению, детям Дивноводного об этом рассказать забыли. Если на первой встрече они прятались от вопросов и робели под взглядом Петра Васильевича, то всего пару недель спустя совершенно лишились почтительности.

— Натальлексевна, — девочка очень серьёзно поправила очки, — мы подготовили образец!

Всего их было человек десять — в основном из группы посильнее, почти все бойкие и болтливые. Девочка в очках была Нюрой Мухиной, старостой класса и бессменной ведущей школьных праздников. Чёрное и пушистое притащил Володя Петухов, а Соня, племянница вейского шамана, держала в руках свечи.

— Образец чего? — строго спросила я.

— Так тела!

И Володя снова пихнул чёрное и пушистое мне в лицо.

Оно оказалось кошкой — весьма облезлой и безнадёжно дохлой. Труп был свежий и ещё не успел всерьёз завоняться, но и лавандовой свежестью не благоухал.

— Как, — я отвела Володины руки подальше, чтобы не говорить мёртвой кошке в пасть, — как именно вы её подготовили?

Мои школьники были куда старше того безумного возраста, когда можно по незнанию причинить боль животному. Если кто-то из них убил кошку, это будет не детской шалостью, а грехом — и я прослежу за тем, чтобы они ответили за него так, как полагается.

— Это моя кошка, — сказала Соня Чернова, глядя на меня исподлобья. — Она умерла.

— Сама? — с нажимом спросила я.

Девчонка вспыхнула и набычилась. Я вздохнула — и прикрыла глаза.

Эфир хранит в себе следы всего, что было, и всего, что будет. Есть служители, которые посвящают всю свою жизнь расшифровке этих следов. Это особое сложное умение, требующее глубочайшего понимания символики и законов бытия; я владела им на невысоком уровне.

Тем не менее, я была посвящённой одиннадцатой ступени, едва прошедшей пик силы. Определить причину смерти по свежему трупу я умела ещё пять лет назад.

Тонкие слои легко приняли моё сознание.

Глубокий вдох — медленный выдох: я растворяюсь в свете и пустоте, становлюсь их тенью и частью Божественного Замысла. Поднимаюсь выше, позволяя своей душе соприкоснуться с невидимым и непредставимым. Нахожу своим чувством тень близкой смерти — и раскручиваю её медленно, виток за витком.

Марево в моей голове дрожит. Эфир дышит, мыльные пузыри ощущений лопаются о мою кожу и звенят колокольчиками.

— Кошке было шестнадцать лет, — негромко сказала я, всё ещё плавая в ощущениях. — Она погибла своей смертью, прожив столько, сколько отмерил ей План, и ещё немного. Отрадно, что мне придётся говорить с вами только о надругательстве над телом, а не о грехе смертоубийства.

Я открыла глаза. Нюра выглядела пристыженной; с Володи всё стекало, как с гуся вода. Ксенька шевелила губами, явно придумывая оправдания. Соня Чернова так и смотрела на меня из-под бровей.

— Мы для того и пришли, — сказала она без выражения. — Чтобы вы её отпели.

— Я?!

— Это образец, — Нюра растянула губы улыбкой. — Для похоронного обряда. В учебных целях!

Я обвела их взглядом. Школьники толпились вокруг меня со своей дохлой кошкой так, слово я преподавала не Тайное знание, а какую-нибудь музыку, и вот прямо сейчас собиралась взгромоздить на колено баян и сыграть что-нибудь эдакое.

Похоронный обряд мы разбирали несколько дней назад: разумеется, ученики не раз и не два наблюдали его своими глазами, но горюющие на похоронах редко дают себе труд задуматься о мистической природе происходящего. А вот смерть кошки, даже если кошку было очень жаль, не мешала ребятам думать о вышнем.

«Или о низшем», — вздохнула я.

Потому что в глазах вокруг меня сверкали азарт и любопытство, а вовсе не желание поразмыслить над преходящестью всякого обстоятельства, в котором бывает заключён дух, — включая, конечно, и саму жизнь.

Я скрестила руки на груди:

— Ну, приступайте.

К чести ребят, растерялись они ненадолго. Нюра бойко перечислила главные цели обряда: чтобы дух почившего нашёл свою дорогу в верхние слои, это во-первых; и чтобы тело не стало обителью для гостя, это во-вторых.

Природе свойственна дуальность. Как есть светлое и тёмное, мужское и женское, так всякие явления бывают противопоставлены друг другу, оставаясь при том частями одного целого. Свобода души и свобода тела; плоть уходит в землю и разлагается, но дух поднимается ввысь и собирается из рассеянного облака света в чистое сияние. Каждая часть этой пары скрывала в себе свой собственный дуализм: душе следовало открыть врата освобождающей песнью и дать опору свечным кругом.

Всякий природный закон повторяется внутри себя, от общего к частному, и порядок вещей сворачивается вечным фракталом, как ветвь папоротника.

Хоронить полагалось на кладбище, на котором каждая новая могила обрядом привязывалась служителем ко всем уже существующим — это делало защиту от гостей надёжнее. К счастью, тащить «образец» на кладбище Дивноводного никто всё-таки не собирался. Петя уважительно подал мне пальто, и я, всё ещё не веря, что позволила втащить меня в эту ерунду, пошла вслед за оживлённо обсуждающими детали школьниками на задний двор.

Кто-то раздобыл лопату, Ксенька притащила откуда-то полотенце (надеюсь, что не из столовой, или что по крайней мере его потом не подложат тихонько обратно). Вокруг установили свечи, Нюра листала песенник. Соня сидела на корточках и гладила кошку по морде.

— Её дух уже ушёл, — негромко сказала я ей, краем глаза наблюдая за тем, как ребята повторяют порядок ритуальных действий. — Она уже не с нами.

— Я знаю, — буркнула Соня.

— Ты проводила её, — так же мягко говорила я. — Верно?

— Я… сказала пару слов.

— Слова — это форма для душевного движения. Остриё сознания. Оно позволяет нам управлять намерениями точнее и тоньше, но первична — воля. Ты умеешь сделать свою мысль действием. Это хороший навык для служительницы.

Девочка посмотрела на меня, как на дуру.

— Меня научил дядя.

— Он тоже мог бы стать хорошим служителем.

— Но тушку он велел сжечь!

Я вздохнула. Сжечь — это хороший способ защитить тело от гостей; надёжнее кладбища, откровенно говоря. Но из земли душа может уходить ввысь столько, сколько потребуется: годами, иногда и десятилетиями. А провожать умеет не каждый служитель — да и прибирать тела иногда приходится и простым людям.

— Дядя не станет меня учить, — сказала девочка, когда условные похороны кошки почти подошли к концу. — По-настоящему.

«Я не вожу девчонок по тёмным комнатам», — сказал мне шаман Уэмо.

— Он не станет, — я кивнула. — Я могу.

* * *

«Похороны» прошли неплохо. Никто, конечно, не произносил слов и не рисовал жестов — это было бы кощунственно, — но саму структуру ритуала ребята воспроизвели уверенно, и смысл действий разобрали на вполне приемлемом уровне. Кошку предали земле, а потом Соня зажгла над могилкой спичку и держала её, пока огонь не опалил пальцы.

Я смотрела на неё в эфире и молчала. Если она захочет — она придёт.

Над Дивноводным понемногу густел вечер. Темнело по-ноябрьски рано; хотя сумерки висели здесь непривычно долго, уже сейчас мне приходилось немного напрягать глаза, чтобы различать ветви деревьев. Был понедельник, и дома меня ждали остывшая печь, вчерашний хлеб и намерение варить чечевичный суп, которое слабело с каждой минутой.

Я не сомневалась: я зажгу свет, и уже через пять минут негромко стукнет калитка. Дима наколет дров и принесёт в прихожую полное ведро, поцокает языком у печи, сунет нос в бак для воды. Потом вытянет ноги на моей крошечной кухне и будет рассказывать байки о безымянных пациентах из времён практики в городской больнице, а я буду пить чай и жмуриться, как Арсу над миской сметаны.

Боже, я избрала служение Тебе, но меня ослепила гордыня: все эти несколько недель мне просто нравилось слушать его болтовню и рассказывать о мистике, и в наших вечерах я не видела совершенно ничего странного.

— Я пойду тогда, — исподлобья сказала мне Соня Чернова. У её ног был высыпан десяток догоревших спичек. — Доброго вечера, Натлексевна.

— Доброго вечера, — эхом отозвалась я.

И заставила себя выйти из уютной тени уснувших на зиму яблонь.

В школе на первом этаже ещё было людно: в спортзале мальчишки выпендривались друг перед другом на брусьях, в нескольких классах шли уроки, а в коридоре второго этажа уныло завывал хор. Я постояла немного в дверях, порываясь то снять шарф, то запахнуть его плотнее. Наконец стянула пальто, сунула нос в столовую.

Почти все кастрюли были пусты, единственная работница намывала плиту. Но на раздаче стояли стаканы с компотами, а на подносе под полотенцем были выложены жареные пирожки — всего по пятнадцать сколов штука.

Я взяла сразу два, с картошкой и с повидлом. А потом удачно поймала в дверях Петра Васильевича и попросилась в библиотеку.

Он смотрел на меня с сомнением и поглядывал на часы. Я клятвенно обещала закрыть двери собственноручно, занести ключи к нему домой и передать из рук в руки.

— Только из уважения к вам, — вздохнул Пётр Васильевич. — Только для вас, Наталья Алексеевна.

Я поблагодарила и нарисовала в воздухе короткий знак.

Ничего особенно интересного в библиотеке не было: учебники, хрестоматии, классическая литература и несколько сборников сказок для младших ребят. Электрические лампы давали холодный и слишком яркий, режущий глаза свет; пахло сухостью и старыми книгами.

Я прошла между полок, бездумно гладя пальцами корешки.

Что я делаю? Почему? Зачем?

Мы прекрасно общались с Димой много дней. Тогда я была почти преступно слепа и не замечала знаков, даже весьма прозрачных, но теперь я прозрела. Мои глаза открыты, я вижу ими столь же ясно, сколь ясно я слышу эфир своим чувством.

Пусть даже в первый момент несвоевременное открытие — в связи с Димой, шишками, вечерними визитами и держанием за руки, — ввело меня в затруднение. Следовало ли мне пресечь всё это на корню? Или встречаться с простым человеком без оглядки на собственные приоритеты? У обоих вариантов были свои преимущества и недостатки; такова двойственная природа вещей…

Мне совершенно точно не следовало позорно прятаться в библиотеке. Я должна была просто поговорить с ним, как говорят о таких вещах взрослые люди — откровенно и честно. Именно так поступают все, кто уважает себя и других.

К сожалению, я так и не могла определиться, что именно мне следует сказать — и, главное, как.

Почему вообще я придаю всему этому такое значение? Как будто инквизитор не может позволить себе небольшую интрижку с симпатичным мужчиной!..

Вот и преимущество: он симпатичный.

И недостаток: «интрижка».

А мне тридцать один год, мне стоило бы думать о замужестве, семье, детях… не об интрижке с фельдшером в глубокой провинции, из которой я уеду по весне!

С другой стороны, холостого служителя, с которым я могла бы связать себя узами брака, в Дивноводном всё равно не наблюдалось.

Или вовсе не в этом дело. Не в «интрижке». Но всё прочее есть гордыня, непозволительная для служителя.

Я вздохнула и потёрла глаза. Выбрала для себя томик Кудрявцева и несколько часов ломала зрение о моноширинный шрифт с засечками, а голову — то о витиеватые сравнения людей с червями и собаками, то о бегущие по кругу сомнения.

«Холодный разум и умение принимать решения, — строго напомнила я себе, — есть благодетели. Стремительность движения, ясные духовные ориентиры и навык видеть тонкие явления эфира отличают хорошего инквизитора от плохого».

Чему учат в этом отношении простых людей? Я должна, наверное, знать; к Лекционарию прилагается достаточно пояснений, чтобы каждый служитель умел достойно наставить прихожанина; но я никогда не хотела служить в церкви; но я никогда не думала, что…

Буквы плясали перед глазами. Я привыкла искать спокойствие в эфире, но сегодня и это давалось мне плохо, будто моя сила рассеялась совсем.

Так я мучилась до позднего вечера и не запомнила даже, что именно прочла. Потом выключила свет, аккуратно заперла двери. В столовой ещё гремела посуда. Пётр Васильевич упоминал, что именно работница кухни чаще всего закрывает школу.

Я потопталась на пороге. Поплотнее укутала уши платком, спрятала руки в карманы. А шагала медленно, будто собралась прогуливаться по набережной. Посчитала ворон на пустом участке напротив дома Петра Васильевича, полюбовалась величественными кедрами и мерцающими над ними звёздами.

Домой я вернулась в совершенной ночной темноте.

Никто ведь не ходит в гости в такое время, верно?

* * *

Утром среды я заставила себя вспомнить, чем отличаюсь от безвольной вертихвостки.

Нет, я могла бы сбежать куда-нибудь и в среду тоже. Но, во-первых, идеи укрытий в Дивноводном у меня иссякли. Во-вторых, Диме было прекрасно известно, что по средам я не занята в школе. Это особенно очевидно превращало моё поведение в детское.

Так что с утра я придирчиво обнюхала половину курицы, припрятанную в ящике на улице, не нашла в ней ничего подозрительного и принялась собирать в чугунной утятнице будущее жаркое. Не всё же поить гостя одним только чаем? Да и для блинов совсем не было настроения.

Я прикрыла глаза. Накануне Дима вернулся поздно, ещё позже меня — наверное, был у пациента, — и теперь он ещё спал. Это меня успокоило, как будто казнь ещё ненадолго откладывалась. Поставив жаркое томиться, я села сперва за книгу, а потом за стопку листочков с подростковой писаниной.

Я вчитывалась в ответы очередного школьника — он пытался провести параллели между тонким планом и расслоившимся кефиром, и это было даже интересно, хоть и избыточно сложно, — но с трудом могла заставить себя сконцентрироваться на буквах. Творог, сыворотка… осязаемое, прозрачное…

На веранде мявкнула кошка, намекая, что уж она-то не отказалась бы от продукции молочной промышленности. Потом раздались шаги, и в дверь постучали.

Я вздохнула и потёрла глаза. Запахнула кофту, отбросила косу за спину. Открыла.

Дима смотрел на меня деланно строго, но глаза улыбались.

— Наташа. Вы…

«Меня избегаете», — мрачно вздохнула я про себя.

— …слишком много работаете. Эти балбесы выпьют из вас все жизненные силы, а потом нас покарает за это Орден.

— Неправда. Я не выхожу за рамки своего служения.

— У вас глаза красные.

Я встревоженно оглянулась на зеркало, и Дима беззлобно рассмеялся в бороду. Глаза были, кстати, совершенно обычные. Я вообще вся была совершенно обычная, разве что коса растрепалась.

— Будете обедать? — вздохнула я. — Заходите, не выпускайте тепло.

— Дрова вам поколю сперва.

Он похлопал по карманам куртки, вынул свёрнутый из газеты кулёк — внутри оказались конфеты с помадкой. Я аккуратно выложила их на блюдце, сперва пирамидкой, а потом кругом.

Со двора доносились звуки топора. Потом снова шаги; тяжёлый стук, с которым массивные мужские ботинки рухнули на коврик у двери. Я сунула нос в жаровню, а потом долго суетливо дула на ложку, пытаясь спрятать за обычными домашними звуками трескучее радиомолчание.

Дима, румяный после колки дров, вытянул ноги на всю длину моей маленькой кухни, и разглядывал меня. Я чувствовала это кожей.

— Что вы планируете? — ровно спросила я и поставила перед ним чашку и блюдце.

На них были выписаны розово-рыжие яблоки. В свою кружку я щедро сыпанула ляписа, так, что поверхность подёрнуло серебром, а в поднимающемся паре были легко различимы знаки.

— М-м-м, — он зевнул и потянулся на стуле. — Вообще, думал пригласить вас гулять. Вы до сих пор толком не видели Дивноводного.

— Меня предписали к служению без цели праздношатания.

Дима снова засмеялся:

— Вы очень сложные вещи говорите, Наташа. Я всего лишь фельдшер! Смилостивьтесь и пойдёмте гулять.

Я смутилась и зачерпнула жаркое. Оно весьма удалось: сухость пожилой курицы, прожившей долгую трудную жизнь, скрадывала тыквенная сладость. Дима рубил с такой скоростью, словно не ел неделю.

— Так вы пойдёте?

— Пойду, — сказала я. — Хотите пряник к чаю? Печатный. Нонна Сергеевна предложила, когда я приходила за яйцами.

Дима смотрел на меня, чуть склонив голову. Должно быть, я плохо скрывала свои скованность и стеснение. Актёрское мастерство не входит в число умений, которые полагается освоить инквизитору.

Смешавшись и понадеявшись, что не краснею, я развернула газету и взялась за нож. Пряник был совсем свежий — я купила его ещё тёплым, — и резался, как масло, а не ломался, как это бывает с пряниками. Внутри обнаружилась варёная сгущёнка, а в печатном узоре угадывались схематичные рыбы, зайцы и олени.

Дима потянул кусок пряника, и наши руки на мгновение соприкоснулись. Это было долгое мгновение, странно растянувшееся во времени.

Потом Дима расслабленно укусил пряник, а ещё секундой позже потянулся и поправил мою косу, снова запутавшуюся в широком вороте свитера.

— У вас очень задумчивый вид. Размышляете о судьбах Вселенной?

— Размышляю, следует ли мне расценивать ваши визиты как ухаживания.

— И что решили? — заинтересовался Дима.

Я почесала нос и сделала особенно строгое лицо:

— Полагаю, этот вопрос требует дальнейшего изучения.

Дима заржал и смеялся так долго, что я даже запереживала, не станет ли ему плохо. Но сама невольно заулыбалась: у него вообще был очень заразительный смех.

— Вы очень милая, — сообщил он наконец. — И у вас вкусный чай.

— Хорошо, — согласилась я и развернула фантик. — У вас вполне приличные конфеты.

— Мне кажется, это достойный обмен!

— Вполне справедливый.

— Вот видите, как всё хорошо сложилось. Пойдёмте смотреть павильон? Тот, который со знаками. Марфа Валерьевна должна быть на месте сегодня.

И я согласилась — хотя чувствовала себя так, будто меня обдурили. Перебирала внутри слова, взвешивала их на ладони. Дима закусывал разговор конфетами и разглядывал меня, чуть скосив взгляд. Он запутал меня, хотя даже гостям не удавалось сбить меня со следа.

Но с гостями, право слово, куда легче, чем с людьми!