Глава 13. Кладбищенская романтика

— Дима, — я задумчиво повертела крошечный пряничек, которыми меня соблазнила Нонна Сергеевна, — давайте сходим на кладбище?

Он закашлялся в чай, и я аккуратно похлопала его по спине.

— Наташа, — с чувством сказал он, восстановив дыхание, — вы знаете, это самое романтичное приглашение, которое я получал от девушки.

— Неужели вы никогда не ходили на свидания на кладбище? — деланно удивилась я.

— О, вы умеете шутить!

Я нахмурилась, и Дима сразу поднял ладони и повинился, что перегнул палку. Это вышло у него одновременно по-мужски серьёзно и мягко, без холодности.

Я могла бы сказать, что на самом деле это никакое не свидание, и вообще романтичные прогулки на кладбище простительны разве что подросткам, которым бьёт в голову жажда острых ощущений и пока не хватает выученности для того, чтобы взять её под контроль своей воли. И вообще — мне просто очень не хотелось идти туда одной: пусть для служителя нет ничего тайного в могилах, это совсем не значит, что общество усопших очень уж мне нравится.

Но на самом деле, конечно, это всё-таки было немного свидание. Если уж я решила смириться с собственной распущенностью и недостатком в Диме здравого смысла, стоило бы сдвинуть эти странные отношения чуть дальше совместных ужинов.

Некстати вспомнилось, что я сама впервые поцеловалась именно на кладбище. Это глупо и недостойно инквизитора, но так всё и было: за мной уже тогда ухаживал Костя, мы были хорошими друзьями по учению, и он смотрел на меня так, как не смотрел на любую другую сестру по Ордену. Это было… приятно. Он сам был красавчик, душа компании, любимец девчонок. А смотрел — на меня.

Посвящение на четвёртую ступень — первое из серьёзных, настоящих посвящений. До того от послушника требуют только подтвердить понимание Учения: мы проходим через белую и красную комнаты, поклоняемся символам, читаем затверженные слова, говорим с наставниками о намерениях. Такое посвящение — скорее праздник, чем испытание. Недостойных просто не допускают до него.

На четвёртой ступени ты становишься служителем. Это многое значит; это многого требует. Ты отрекаешься от обычной жизни и посвящаешь себя Ордену, ты становишься новым, другим, и обретаешь новую судьбу.

Четвёртое посвящение — не о знании, а о готовности и вере. Их требуется прожить, их требуется доказать в испытании.

Символически в этот момент ты умираешь. Старая жизнь заканчивается; ты слышишь молитвы, которые говорят за тебя, и видишь знаки, которые за тебя чертят. Потом ты ложишься в гроб, крышку забивают гвоздями. Гроб раскачивается — тебя несут вниз, на двор, где хоронят служителей.

Опускают в землю. Комья бьют в крышку.

Ты слышишь эфир. И ждёшь, пока те, кому ты себя вверил, позовут тебя в новую жизнь.

Есть послушники, которые отказываются от испытания раньше, чем ложатся в гроб. Есть те, кто не выдерживает ожидания и изо всех сил звенит в колокольчик, чтобы его выпустили из-под земли. Это страшно — лежать вот так. На уровне чувств ты переживаешь свой конец.

Когда мой гроб открыли, я тряслась вся. Мне подали руки, подняли рывком, поставили на колени, положили на голову венок. Я получила свой знак служителя и ушла к скамье для плакальщиц на подгибающихся ногах.

А Костя принёс мне чай и болтал о глупостях, пока у меня стучали о кружку зубы. Потом мы сидели в обнимку, шепчась о том, что всё-таки не умерли. Потом — целовались; сперва было глупо и мокро, а позже — хорошо. И свежевырытая могила, в которой меня только что хоронили, нам ничем не мешала.

В общем, мне не чужда кладбищенская романтика. Но Диму я всё-таки звала не целоваться.

— Я хотела послушать эфир, — честно призналась я, пока не дофантазировалась до чего-то совсем не того. — Осмотреться. Сравнить следы усопших и надгробия. Говорят, у вас здесь есть неучтённый мертвец.

Дима закатил глаза.

— Он и к вам забрался в голову?!

— Кто?..

— Этот… Лыткин! Столичный хлыщ, любитель дешёвых сенсаций!

Я не сказала бы, что Лыткин произвёл на меня впечатление охотника за сенсациями. В нём, конечно, считывался журналистский азарт, но о своём деле он говорил серьёзно и с уважением. А поездки в Семск и в Дивноводное аж из самой Радолы едва ли можно было назвать дешёвыми.

— Он достал всех местных, — доверительно сказал мне Дима. — Вы слышали? Марфа Валерьевна вчера спустила на него пса, так он уже сегодня припёрся опять, «с сосисками для собачки»!

Я хмыкнула.

— А Марфа Валерьевна?

— Растаяла, — буркнул Дима. — К Беляшу у неё большая слабость… да, да, пса зовут Беляш, можете хихикать, сколько хотите! Но вопросы Лыткин задаёт дурные. Хотел знать, посещает ли княжна ванны и если да, то с кем… в любую дыру пролезет без мыла и приличиями подотрётся.

Последняя фраза так явно была цитатой из Марфы Валерьевны, что я рассмеялась.

— А вас он подозревал в том, что вы ходячий мертвяк.

— О да!

Дима очень убедительно изобразил монстра из фантастического фильма: со скрюченными пальцами, вытянутыми вперёд руками, высунутым языком и глазами в кучу. Я снова засмеялась, а потом посерьёзнела:

— Дурные вопросы или нет, но я, как служитель, не могу отказать в ответе спрашивающему. Равно я не могу отрицать свидетельства лишь потому, что мне не нравится свидетель. Я приносила клятвы.

«К тому же, если я не найду никакого лишнего трупа, мне придётся ещё раз задуматься о том, что же всё-таки рычит в вашем прекрасном кедровом лесу».

Дима потряс руками и промычал что-то на кладбищенском.

— Так вы пойдёте или нет?

Он всё-таки бросил изображать монстра, но снова закатил глаза так, словно я приговорила его не меньше чем к службе золотарством. И всё-таки согласился:

— Ну конечно, Наташа. Кто же будет спасать вас от толпы напророченных Лыткиным мертвяков? Как думаете, мне лопату взять — или лучше топор?

* * *

Никакой толпы мертвяков на кладбище Дивноводного, разумеется, не было. Живых не было тоже: посещать усопших принято на седмицу после службы, а хоронить нынче в посёлке было некого (что, в общем, и к лучшему). Я взяла из привратницкой свечи и плошки, щедро и крупно нарисовала знаки. Дима с деланно-серьёзным лицом примерился к лопате, но я посмотрела на него укоризненно — он поднял руки, сдаваясь, а потом с лукавым видом показал мне привешенный к поясу нож.

Откровенно говоря, я не хотела бы знать, сколько ещё и чего именно можно найти в многочисленных карманах его огромной куртки. Мне казалось, в них при желании можно спрятать оленя.

Здесь, у новых ворот, были могилы примерно пятидесятилетней давности. Я хотела привычно поклониться, но оборвала себя: если уж кланяться, то всем, а от этого к концу кладбища у меня наверняка отвалится шея, да и начертить столько знаков я не смогла бы даже на самом пике своей силы. Дима деловито поставил ветку с жёлтыми листьями в общую вазу на развилке и на этом явно счёл свои обязательства выполненными.

— Что вы будете делать? — поинтересовался он, отковыривая с надгробья поблизости то ли засохший мох, то ли птичье дерьмо. — Или не болтать вам под руку?

— Да нет, — рассеянно отозвалась я. — Я люблю говорить за работой… знаете, может, я не зря стала учительницей. Можно безнаказанно разговаривать о том, что мне интересно…

— У вас очень одухотворённый вид.

— Грибами пахнет.

— Грибами?

— Древесными.

Я приоткрыла глаз и поняла, что Дима разглядывает меня с таким выражением, словно я была какой-нибудь уникальной болячкой или что-то в этом роде.

— У меня хорошее обоняние, — вздохнула я. — А здесь влажно.

Грибы я собирать, к слову, не умела — из всех них я уверенно отличала разве что мухоморы. Зато умела мыть и чистить, потому что в бабушкином ресторане не забалуешь: хочешь или не хочешь, умеешь или не умеешь, а в пору заготовки она непременно закажет целую машину, и вся семья окажется заперта в грязном цеху на неделю.

Это я и рассказывала Диме, постепенно расслабляя мышцы, отпуская сознание вверх и настраиваясь. Чувствовать в земле погребённые тела умеет любой служитель, разница лишь в точности и в том, насколько тонкие следы ему удастся найти.

Покойники растворяются в сущем с разной скоростью, и никто не берётся объяснить точно, от чего это зависит: это не связано ни с материалом гроба, ни со свойствами почвы, ни с разложением как таковым. Отпечаток оставляет не сама телесная оболочка, но душа, которая её населяла. И даже когда сама душа ушла…

На самом деле, я не могла назвать себя большой специалисткой в вопросах посмертия. Но почувствовать, конечно, умела и знала, что если Евгений Рябов действительно покоится здесь, я почти наверняка смогу его обнаружить. Десять лет — немалый срок, но и не такой уж большой. Его след не должен был растаять полностью, особенно если он не был похоронен по ритуалу.

Я медленно повращала головой, привыкая к своему обновлённому зрению и отсеивая совсем уж слабые отголоски. Рядом обнаружился только один сравнительно недавний покойник: некая Лапина Мария Фёдоровна скончалась в возрасте девяносто восьми лет и была прихоронена к мужу, которого она пережила почти на полвека.

— Пойдёмте, — велела я Диме, позволяя взгляду растекаться по круге. — Хорошо бы обойти всё до темноты.

Он только вздохнул и послушно подал мне локоть. Я с благодарностью приняла помощь: дорожки на кладбище чистили, но я всё равно опасалась запнуться и полететь лицом в оградку.

— У вас глаза стали странные, — сказал Дима, пока мы брели мимо спящих старых надгробий. — Светлее, что ли? Вы как будто смотрите насквозь.

— Это эфир. Его проявления обычно видятся людям белыми… у вас хорошая чувствительность, не все замечают. Вы не хотели стать служителем? Природная склонность помогает всякому ищущему истины.

— Я староват уже для послушника.

— В Орден приходят и пожилые люди. В моём ученичестве в Ложе ходил послушником дедушка лет восьмидесяти. Он говорил, что совершил много грехов, и желает осознать их до конца и принести в мир хоть немного света своим служением.

— И у него получилось?

— Умер через полгода. Минутку, сейчас… вот здесь… Павел Кулагин, погиб в тридцать восьмом году. Почему без отчества?

— А?

— И лежит здесь один…

Могила была не очень ухоженная. Я заподозрила, что след самого Павла стёрся за давностью, а чувствую я сейчас другого покойника, но эта догадка не подтвердилась: как бы я ни усиливала взгляд, в земле не проявилось даже намёка на другую тень, хотя кладбище вокруг расцветилось бледными пятнами.

Я нажала на висок, возвращаясь к прошлому рассеянному вниманию. Эфир кружил вокруг меня, сила текла по позвоночнику и колола кончики пальцев. Серебро на запястьях казалось почти горячим.

Это не трудно — смотреть на могилы. Жалко только, что их так много, вряд ли я управлюсь за один день. Это Лыткину легко предлагать всякие глупости, работать-то — не ему.

— Я его помню, — поразмыслив, сказал Дима. — Павла Кулагина. Он приезжий был, сирота, говорил, что имени отца не знает, а фамилию ему в приюте написали. В котельной работал.

— А семья?

— Никого не было.

Я провела над могилой раскрытой ладонью. За участком присматривали, но без особой любви — оно и неудивительно; может, сюда приходили коллеги или соседи, а никого ближе у него, выходит, и не нашлось.

Душа его давно ушла. А след в земле был ещё довольно чёткий, слишком яркий для прошедших пятнадцати лет. И не держит его как будто ничто, ни тревоги за родных, ни память, а вот же…

Я сосредоточилась и прикрыла глаза, проникая в тонкие, невидимые слои. Но нет — это тело было правильно отпето; к пропавшему Евгению оно не имело никакого отношения.

Вздохнула. Кладбище велико — я не отказалась бы закончить его осмотр побыстрее.

— Павла Кулагина вы знаете, — сообразила я. — А ту историю с телом? Дима, вы же местный. Что тогда говорили?

* * *

— Я не застал, — Дима пожал плечами. — Обрушение случилось, когда я уже не жил в Дивноводном. Я уехал где-то за год до этого.

— Учиться?

— Ну да. Я здесь закончил только пять классов, потом три года в старшей школе, потом училище…

— В Ерше? Или в Силинске?

— В Ярве.

Я нахмурилась. Взгляд всё ещё скользил по эфиру, выхватывая отдельные пятна, сравнивая их с надгробиями, усиливаясь и ослабевая, когда мне то требовалось. Могли ли неизвестные похитители установить ещё и надгробный камень? Дивноводное — маленький посёлок, наверняка кто-нибудь заметил бы незнакомое погребение… нет, всё-таки подхоранивание более вероятно…

А Ярв был довольно далеко к востоку от этих мест, в полутора днях железнодорожного пути. Дима охотно рассказывал, что мама долго не хотела его пускать, пусть даже и к отцу — как я поняла, родители Димы были в разводе и разошлись не очень хорошо. А в Ярве хорошее училище, одно из лучших в стране. С первого года Дима подрабатывал в скорой помощи, да так там и оставался, пока два года назад не вернулся в Дивноводное.

Спрашивать о причинах переезда было бы неприлично: почти наверняка дело было либо в проблемах на работе или в личной жизни, либо в стареющей матери. Вместо расспросов я считала.

Дима уехал из Дивноводного одиннадцать лет назад. Тогда он закончил пятый класс — пятый из средних, потому что в поселковой школе их считали по старинке, собирая всех младших детей в один начальный класс. В первый класс принимают не раньше восьми и почти всегда не позже десяти лет, решение о переводе принимает учитель. То есть после пятого класса школьникам где-то от четырнадцати до шестнадцати…

Это сколько ему сейчас? Двадцать пять? Двадцать семь? Да он же зелёный пацан ещё совсем, а вьётся, будто я ему интересна! Или что — ему нравятся женщины постарше? Вон как смеялся, что я «строгая».

Пять лет разницы — вроде не так и много. Но немного — когда в другую сторону. А если он — молодой симпатичный мужчина, а я — перестарок в инквизиторских браслетах…

Эфир кружился, и мне пришлось стиснуть зубы и подышать, чтобы вернуть себе ясность. В конце концов, я ведь и не собиралась замуж. Я рассчитывала на интрижку и, чего уж греха таить, на то, чтобы выбить из головы свою неудавшуюся любовь свежими впечатлениями.

Я подозревала, что наши с Димой цели весьма близки. И заставила себя расставить себя ладонь на его локте и попросила:

— Расскажите про Ярв?

Рассказывал Дима хорошо — особенно с учётом того, что про Ярв и рассказать-то было толком нечего: большой, но совсем молодой город, выросший при металлургических заводах. Зато баек с учёбы и скорой помощи у Димы было великое множество, начиная от женщины, которая голосила и умоляла спасти её деточку, имея в виду вполне здоровую кошку, ошарашенную таким вниманием, — и заканчивая мужиком, выпавшим с седьмого этажа и уснувшим безмятежным сном прямо в клумбе с тюльпанами.

— А на первом занятии в морге… — Дима снова изобразил монстра: вытянул руки, сделал придурковатое лицо и промычал нечто бессвязное. — Мы все дураки ещё такие, море энтузиазма, никаких мозгов! И вот мы приходим в секционную, светила медицинской мысли, а там на столе под простынкой девушка лежит, красивая такая, лицо белое-белое, бескровное, макияж, волосы уложенные. Это редко, но бывает, что покойник сам по себе хорошо выглядит, если смерть мгновенная. И врач нам говорит: предположите, мол, причину. Мы как давай блеять, до подсыпанного в чай яда додумались. А врач так — р-р-раз! И простынку полностью откидывает. А там девушки только верхняя часть! Трос оборвался, швеллером разрубило поперёк грудины… он нам и говорит: пройдёмте, мол, к другому столу, попробуйте на второй половине!

Дима скосил на меня взгляд, не увидел на лице ужаса и довольно хмыкнул. Так-то смеяться над смертью — грешно: в ней каждого из нас призывает к себе Бог, в ней власть Плана, его совершенство и неумолимость. Но если ты работаешь с мертвецами, без чёрного юмора никак не обойтись, даже если ты чрезвычайно воспитанный человек.

В инквизиторских кругах у нас даже была любимая кощунственная присказка: «Что общего между гостем и моей жизнью? Полное отсутствие смысла!».

— К нам как-то мужика привели, — сказала я. — Жена его за руку притащила, на колени падала, умоляла спасти любимого супруга. Сказала, что вот уже третий день он сидит и ни с кем не разговаривает, только мычит иногда и чуть-чуть раскачивается. А она про гостей целую передачу смотрела и уверена, что это кататония, первый знак одержимости! Мы мужика посмотрели, ничего не увидели. Ну сидит, ну молчит, жена причитает. Пригласили наставника, он ему в глаза освящённой водой капнул, соли насыпал, серебром по ладоням водил. Позвали служителя исцелением — мало ли, человек болеет. Тот тоже посмотрел, ничего не нашёл. Думали, думали, и тут мужик нам как шепнёт: «Вы как хотите, а я с ней всё равно разговаривать не буду!».

Дима ответил мне ужасно пошлой байкой про супругов, застрявших в пикантном положении, и о том, как их доблестно спасла современная медицина.

Так за пустой болтовнёй мы обошли кругами почти всю старую часть кладбища — благо что свежих следов здесь почти не было, и проверять мне было нечего. Я порядком запыхалась, в висках стучали молоточки. Погребения тем временем становились свежее; теперь почти у каждого мне приходилось остановиться, чтобы вглядеться внимательнее и сравнить, ровно ли под надгробием лежит тело, подходят ли даты, и нет ли поблизости других следов. Дима развлекал меня тем, что вспоминал того и другого покойника — обычно в лаконичной и забавной манере.

— Степан Дмитриевич, был заведующим банями. У него все веники были под счёт, про тазы и говорить нечего! Мы мальчишками ему лишний таз подкинули, он три дня лютовал, что инвентарные номера не сходятся.

Я выписывала фигуры пальцами, помогая себе сосредоточиться. В висках ныло.

— Елена Васильевна, буде покойна в эфире… Учительница алезского, всё лето мучила страдающих на водах барышень. «Ну что же вы, милочка! Не «лё», а «лё-о», разве вы не слышите!»…

Понемногу темнело, и удерживать видение эфира и реальности одновременно становилось всё сложнее. Я то зажмуривалась, сосредотачиваясь на светлых пятнах и дрожании сил, то выныривала, прищуривалась, читая надписи на камнях.

— Борис Петрович… хороший мужик был. Трактор угнал как-то.

— Угнал? — я распахнула глаза и покачнулась. — Хороший?!

— Так это был наш трактор! У нас его угнал фермер из Утыцкой станицы, а Борис Петрович угнал его обратно!

Я покачала головой, вдруг заметив, что та порядком кружится. Вцепилась пальцами в Димин рукав. От могил рябило в глазах, перед внутренним зрением плясали чёрные пятна, эфир дрожал вокруг меня, и в висках…

Я зачерпнула силу…