Глава 14. Слепая курица

— …кладбище?! Ты с ума сошёл?!

Голос показался мне смутно знакомым. Я плавала в эфире, качалась на его волнах, дышала вместе с надмирной силой, и глаза мои заливал свет. Чужой разговор казался здесь неуместным, лишним, будто кто-то взялся сверлить стены в зале, где играет симфонический оркестр.

Мне хотелось, чтобы эта испуганная женщина замолчала.

— Я тебя об этом просила?! Ещё и притащил её сюда, как… как…

— Было бы лучше, если бы она сама пошла? — огрызнулся её собеседник. — Или ты хочешь, чтобы у нас на кладбище помер инквизитор?! Боже, только бы…

— Ой, лучше уж молчи! Кладбище! Павильон! Ты вообще за нас или?! Молчи теперь и делай… что там делают в таких ситуациях!

— Я?! Твою мать, я фельдшер, а не…

Эфир волновался вокруг меня. Накатывал, накрывая с головой, бурлил морской пеной. Цветные круги, как бывают на мыльных музырях. Шум в ушах, и сквозь него доносились только обрывки фраз.

— Да чтобы я ещё хоть раз…

— Помолчи, пожалуйста, просто помолчи…

— Ты сам довёл до…

— В милости Его и…

Шум усиливался. Отчаянно хотелось зажать уши руками, но я была бестелесной точкой во власти эфира, и мне оставалось лишь слушать.

— Если вы хотите собачиться, выйдите вон.

Это был другой голос, новый. Глубокий и спокойный, он перекрывал собой мелочную ссору, как морская волна смывает с песка следы.

— Курицу мне ещё принесите.

«Причём здесь курица? — вяло подумала я. — И где — здесь?..»

Эта мысль ошпарила меня, но мгновенно схлынула.

Эфир стоял надо мной, прекрасный и бездонный. Сила клубилась облаками. А за ними был Он, будто солнце; Он следил за мной; Он протянул мне ладонь; Он говорил, что…

Я не различили слов. Шума больше не было, и не было отзвуков чужой склоки. Вместо них была песня, странная песня, составленная из тысяч звуков, все из которых звучали одновременно. Голоса крутились вокруг меня, шептались, улыбались звериными мордами. Тянули меня вниз цепкими лапами.

Барабаны звучали всё громче, перезванивались на ветру колокольчики, и их было так много, что я вся стала слухом и больше ничего не могла видеть. Удары бубна стали ударами моего сердца, кровь билась в такт со взмахами чужих рук, и Он скрылся за облаками.

Тогда голос за звериной песней вдруг шепнул:

— Возвращайся.

* * *

Я схватила воздух так, что по лёгким прокатился кипяток, и резко села.

Голова кружилась, во рту был солёный привкус крови. В глазах двоилось, вместо картинки — цветные пятна, плавающие в темноте. Я поднесла ладони к лицу — что-то светлое; тронула виски, веки, уши. Волосы влажные. Кровь?..

Закашлялась. Кашляла долго и болезненно, в груди пекло, будто я случайно хлебнула воды, и теперь пыталась вывернуть её на песок.

Тошнило.

Я медленно вдохнула, успокаиваясь, и так же медленно выдохнула. Вдох — выдох. Неподвижные плечи, расправляющиеся нижние рёбра. Вдох носом — выдох через рот. Тонкий свистящий поток воздуха. Вдох-выдох.

Я не знаю, сколько мне пришлось сделать таких вдохов, чтобы наконец проморгаться.

Я сидела на ковре. Огромном цветастом ковре, сплетённом из толстых грубых шнуров. Поверх чёрным были нашиты узоры: собранные из палочек олени, галочки, которых я приняла за птиц, прикрытые длинной полоской квадраты, отдалённо похожие на дома. Треугольники — горы? Вьющаяся лента — река? Всё это было хаотично разбросано поверх полотнища, будто высыпано из дырявого мешка безо всякого порядка. В центре ковра чернел круг, из которого выходила прямая линия.

Я не могла предположить, что это значит, но в круге сидела я.

Никакой мебели вокруг не было. Ковёр занимал собой всё пространство тёмной комнаты, а на бревенчатых стенах висели шкуры, оленьи рога, птичьи перья и многочисленные колокольчики.

Сейчас все они молчали.

Я попробовала встать, но голова ответила на это резкой болью в висках, и я сочла за лучшее сесть обратно. Кто-то снял с меня обувь и свитер, я осталась в брюках и сбившейся вверх и набок майке, из-под которой задорно торчал лифчик.

Холодно не было, хотя я не видела ни очага, ни чего-то хотя бы отдалённо на него похожего. Вокруг меня стояли только свечи — самые обычные, парафиновые, из хозяйственного магазина. Тени были буйные, и в них я не сразу заметила, что вся майка уляпана кровью.

Я тронула её пальцами — мокро. Принюхалась. Кровь не была человеческой.

Что за странные ритуалы творит местный шаман?

Последним, что я помнила, были надгробия и светлые пятна в эфире. Я была на кладбище, я проверяла захоронения, чтобы убедиться, что среди них нет лишних. Ещё было что-то о тракторе… или об автобусе? Кажется, всё-таки о тракторе.

Сколько я ходила по кладбищу? Два часа, три? Напряжение силы, пусть не очень значительное, но постоянное. Наверное, я перестаралась, зачерпнула больше, чем могла — и поплатилась за это болью и обмороком.

Не первый раз и наверняка не последний. Со мной бывало такое, даже когда я ещё поднималась по ступеням: тогда силы было так много, что я плохо осознавала её границы. Теперь её становилось меньше, и это осознавать было ещё сложнее.

Только почему я не пришла в себя на кладбище? Сколько я пробыла в обмороке, что меня успели притащить к шаману? И как тащили? По кладбищенским дорожкам никак не проехать машине…

Я снова потёрла виски пальцами, а потом всё таки встала. Мир слегка покачивался. В неверном свете свечей было не так-то просто рассмотреть дверь: она терялась в гирляндах из птичьих перьев.

Рядом с дверью стоял большой, около метра в диаметре, бубен. Я почти решилась тронуть натянутую белую кожу, когда дверь распахнулась.

— Идиотка!

* * *

Шаман Уэмо не стеснялся ни в выражениях, ни в действиях: матерясь и богохульствуя, он вертел моё лицо за подбородок, потом посветил в глаза фонариком, потом одёрнул окровавленную майку. Швырнул мне какую-то тряпку.

— Прикройся, дура.

Тряпка была клетчатой мужской рубашкой. Я послушно влезла в неё, запутавшись в слишком длинных рукавах, и застегнулась на все пуговицы. Знобило. Ещё — я поняла это только сейчас, будто до этого часть моего сознания ещё висела в эфире, не замечая поверхностного, — болело всё тело: рёбра отзывались на каждый вдох нытьём, в боку кололо, и в лёгких всё ещё горело огнём.

Казалось, что я целиком представляю из себя один огромный синяк.

— Что случилось? — хрипловато спросила я, разбирая пальцами растрёпанные волосы. — Здравствуйте, Уэмо.

— Кое-кто, — он смерил меня гневным взглядом, в котором не виднелось даже капли уважения к служительнице Ордена, — чуть не двинул кони на моей земле из-за собственной дурости!

— Вы преувеличиваете. Я немного перестаралась, но от этого не умирают.

— Скажи это Димке! Он реанимировал тебя двадцать минут, повезло, что княжна заметила вас с дорожки.

Княжна?..

Наверное, вопрос был написан у меня на лице, потому что Уэмо распахнул дверь пошире, впуская в комнату холод и тусклый электрический свет, и принялся гасить свечи и объяснять рублеными сердитыми фразами.

Вечерами субботы княжна Елизавета Александровна Белозёрова имела привычку посещать могилы своих родственников и умывать бронзовые бюсты: хотя в целом это было принято делать в седмицу, в силу возраста и состояния здоровья ей было тяжело совершить такую прогулку после службы. Как и полагается, Елизавета Александровна взяла свечу в плошке, поклонилась надгробиям, посидела на лавочке, вспоминая почивших. А потом пошла обратно, и тогда-то и заметила Диму, суетящегося над бессознательной девицей.

— «Такая беленькая», — пискляво процитировал Уэмо. — Тьфу! «Ну совсем мёртвая царевна»!

С кладбища Елизавета Александровна метнулась, как молоденькая. Замолотила в ближайший же дом, подняла шум. Прибежала Зоя Игнатьевна, Андрей Андреевич подвёл машину к самым воротам, меня погрузили внутрь и повезли к шаману.

— Почему к вам?

Уэмо вынул невесть откуда веник и замахнулся им на меня, но я даже не дёрнулась.

— А куда?! Хотя как по мне — лучше б прям там и прикопали!

— В больницу, — ровно сказала я. — Если предполагается, что человек болен, его везут в больницу.

— Нет у нас больницы! — рявкнул Уэмо. — До Афанасьевской здравницы час езды, но там из медицины только морг, минералочка и физиотерапия! А Димка ругался всякой своей терминологией!

— Вы не служите исцелением. При чём здесь вы?

И почему Дима не делал какие-нибудь уколы? Я не очень разбиралась во врачебном деле, но предполагала, что в арсенале фельдшера должно было быть что-нибудь существеннее ругани и помощи местного шамана.

— Твой дух почти оторвался, — сухо сказал Уэмо, проходясь веником по ковру. Я закашлялась — рёбра отозвались жгучей болью. — Потому что мозгов у тебя куда меньше, чем гонора!

Я нахмурилась и отошла к дверям, чтобы не мешать подметанию. Уэмо махал веником так, словно прорубал топором дорогу сквозь кустарник.

Дух оторвался. Наверное, я ушла слишком далеко в эфир, дальше, чем позволяла мне моя сила. Так далеко, что едва не стала его частью, едва не растворилась в нём навсегда. В Ордене это считается почётной смертью; так уходят пожилые служители, когда понимают, что конец их тела уже стоит на пороге. Вместе с последним вдохом они уводят сами себя в высокие слои. Это высшее проявление духовности — оставить после себя тело, которое не требует отпускной молитвы.

Правда, я вовсе не собиралась умирать. А в том, чтобы уйти в эфир случайно, нет совершенно никакого блага.

Шаманы умеют что-то делать с душами. Даже девчонка Соня Чернова смогла проводить кошку, а Уэмо наверняка знал куда больше неё. Я слышала болтовню, что шаманы умеют даже приглашать ненадолго ушедший дух, чтобы дать ему возможность проститься с родными. А уж если дух пока не пересёк грань…

— Спасибо, — серьёзно сказала я. — Это была бы неблагая смерть. Я благодарна вам за помощь.

— Дура, — презрительно бросил Уэмо.

Потом он собрал пыль на совок и с издевательским поклоном пропустил меня вперёд в дверях. Комната с ковром была частью дома — мы вышли в прихожую со вполне обычным умывальником и шкафом, из которого торчал рукав расшитой перьями хламиды. Сейчас Уэмо был одет вполне обычно, в штаны и простую рубашку, только пальцы были унизаны кольцами из резной кости.

Дом был тих. За окнами сгустилась плотная ночная темнота. Я зябко подёрнула плечами и поморщилась от стреляющей боли в боку.

— Я их выгнал, — безразлично сказал Уэмо. — Чтоб не болтали под руку. Чай будешь, инквизиторша? Только дряни твоей серябряной, уж извини, не держу!

— Что именно вы со мной сделали?

— Позвал, — буркнул Уэмо. — Ты молодая, время ещё не пришло. Не так и сложно. Не бубни.

— А… кровь?

— Это курицы.

— Вы убили курицу?

— И на бульон пустил! — буркнул он. — Дурой не будь, ритуалы на смерти запрещает здравый смысл, а не Орден. Я взял-то всего ничего, бегает уже где-то твоя курица.

Строго говоря, курицы умели бегать и вовсе без головы. Но напоминать об этом Уэмо я не стала: он и так выглядел ужасно недовольным.

— А знаешь что? Нудная ты больно, обойдёшься без моего чая. Вещи свои с веранды забери и проваливай.

— Спасибо, — повторила я. — Я благодарна.

Уэмо только что не плюнул мне вслед.

Я хотела бы заглянуть в эфир, чтобы убедиться, что не увижу здесь следов дурного ритуала, а в себе — тени гостя. Но, кажется, касаться сейчас эфира было бы действительно не очень умным поступком.

Мои свитер и пальто валялись на веранде на табурете. За ними пришлось наклониться — это далось мне нелегко, и потом я ещё долго стояла, тяжело дыша и смаргивая мух в глазах. Через двор я ковыляла, прижимая руки к груди и морщась.

За забором пыхтела дымом красная машина. Сам Дима стоял, облокотившись на капот и сложив руки на груди, а при виде меня безапелляционно распахнул широкую заднюю дверь.

— Залезай.

Я обняла себя руками и кивнула. Ему пришлось помочь мне забраться в машину: ступени оказались слишком крутыми. Сиденье здесь было только одно, большую часть пространства занимала застеленная клеёнкой каталка, но от чести её занять я категорически отказалась — не так уж мне и плохо. Дима самолично застегнул на мне ремень и подёргал его для верности, велел поменьше двигаться, прикрутил стекло в окне.

Я смотрела безучастно. В голове было пусто и гулко, пахло спиртом. Заурчал громче двигатель, погас свет в салоне, Дима включил фары и поправил зеркало. Машина тронулась, а я вдруг вздрогнула, вглядываясь в кусты.

Там виднелось что-то белое, и я не без удивления опознала в светлом пятне курицу. Она была жива и с головой; на шее виднелся окровавленный бинт.

А глаза были совершенно стеклянные, слепые.

* * *

— А… куда мы едем?

Мы как раз миновали поворот на Солёную. В ночной темноте, разбиваемой только фарами и редкими фонарями на чужих верандах, я сама легко могла бы пройти мимо. Но то я, а Дима не был в этих местах случайным гостем.

— В Ёрш.

— В Ёрш?..

— В больницу.

— Зачем… в больницу? Уэмо…

Я растерялась и не договорила. Уэмо — не служитель исцелением. По правде, я даже не могу точно объяснить, что именно он делает и как. Но я ведь больше не умираю, верно?

— Уэмо не врач, — сухо сказал Дима.

— Но…

— Не говори под руку, умоляю.

Я смешалась. Дима выглядел сердитым, говорил отрывисто и нервно постукивал по рулю пальцами. Странный такой.

На самом деле, не так чтобы я отлично себя чувствовала. Больше всего хотелось заползти под одеяло и забыться — и я не отказалась бы, конечно, от того, чтобы кто-нибудь затопил в доме печь и принёс мне толчёной картошки с молоком. Меня всё ещё мутило, в глазах плясали мухи, тело болело и жаловалось.

В Ордене я непременно зашла бы к служителям. Немного ворчания, тёплые руки на коже, всплеск эфира — а дальше мне рекомендовали бы немного отдохнуть, и уже назавтра можно было бы спокойно вернуться к работе. Обычная медицина, к сожалению, была делом куда менее приятным. Последние пятнадцать лет я бывала в поликлинике только для того, чтобы обновить прививки, и с удовольствием продолжила бы эту традицию.

За окном мелькали кедры. Лиственные деревья совсем облетели и потерялись в хвое смешанного леса, будто их и вовсе не было. Мы миновали автобусную остановку с оленем, свернули на шоссе. Навстречу прогромыхал длинный грузовик — и только тогда Дима разжал челюсти и шумно выдохнул:

— Ты меня напугала.

— Бу, — неуверенно сказала я.

Он не рассмеялся, только глянул на меня через зеркало заднего вида и сжал пальцы на руле.

Я его напугала. Он — испугался. Это было неловко, но вместе с тем немного приятно: за меня давно никто не пугался. Инквизитор — опасная работа; семье я не рассказывала подробностей, а другие служители привыкли к гостям не меньше меня.

— Так не должно было быть. Это… можно сказать, несчастный случай.

Или моя собственная дурость. Дурость больше, чем случай, но Диме об этом знать необязательно.

— И часто с тобой такое бывает?

— Первый раз.

— Что с этим делают? Орденские лекари?

— Ничего не делают.

— Почему?

Я пожала плечами, но он, наверное, этого не видел.

— Это не болезнь, — наконец сформулировала я. — Я неверно оценила свои возможности, поэтому…

Дима сказал себе под нос что-то грубое — я не расслышала слов, но это точно не были комплименты. Зябко дёрнула плечами, попыталась устроиться поудобнее. Пальто в машине задралось и скосилось, но у меня никак не получалось его поправить: тело отзывалось на каждое движение болью.

Может, Дима и прав со своей больницей. Хотя что обычный врач сделает всего-то с россыпью синяков? Разве что посоветует в следующий раз падать аккуратнее.

— Включить печку?

— Не знаю…

Что точно произошло дальше, я не помнила — кажется, моя голова была даже менее светла, чем думалось в начале. Я просто моргнула, пальто оказалось сложено на огромном белом ящике с загадочными врачебными штуками, на мне лежал клетчатый плед, а машина скользила по дороге дальше.

— Дима?..

— Не понимаю эти ваши орденские штучки, — сказал он, будто не расслышал вопроса. — Помирать вот так — это тоже Тайное знание?

— Да нет же! Просто… я совсем недавно сошла со ступеней. Моя сила иссякает. Я неправильно оценила свои границы…

Дима скосил на меня взгляд, а потом снова отвернулся.

— У нас в училище был один служитель. Лет тридцать, может чуть меньше. Обычный, мужик как мужик. Анатомию хорошо сдал, вообще такой… увлечённый. А в больнице его как-то пациент узнал. Благодарил, руки тряс. Что-то там с сердцем у него.

— Плакал?

— Кто, пациент?

— Служитель.

Дима хмыкнул.

— Не знаю.

Кедры проносились мимо, сливаясь в одну рыже-чёрную стену. Мохнатые верхушки лежали кружевом поверх серого неба. Ночь была облачная, не видно ни звёзд, ни луны.

— Я плакала неделю. Или больше, не помню. Это в августе было, лето, закаты эти кровавые. А я ревела белугой, собирала вещи и ревела, Костя говорил…

Я запнулась, но не договаривать теперь было бы глупо.

— Мы встречались с ним, долго. У него было посвящение на две недели раньше моего, и он справился, молодец. Говорят, у него хорошие шансы стать магистром. У меня тоже… были.

Я знала, конечно, что могу и не стать магистром. Все это знают; это высота, доступная единицам. Я умела представить себе будущее и без магистериума.

Тогда я ещё не знала каким будет моё последнее посвящение.

…Мы отдаём себя служению. Оно одно становится нашим космосом, оно одно владеет нашими душами. Всякая иная привязанность должна быть сожжена, чтобы…

Там была она — тёмная комната. Чернота безо всякого света. В ней нужно было развести пламя — из всего, что было тебе дорого. Отказаться от семьи, от дома… от любви.

Я сидела там, в темноте, и знала: за дверьми комнаты меня ждёт Костя. Костя, который две недели назад символически сжёг в такой комнате меня — а потом пришёл в нашу квартиру и сказал, что это посвящение проще всех, что были раньше.

А я была слепа. Я ему верила.

* * *

В больнице Ерша было тихо — в приёмном мы были одни, и горела только половина ламп. Диму встретили, как родного: он сдал меня с рук на руки рентгенологу, а сам убежал обсуждать со старшей медсестрой всё то, что ему нужно было из обеспечения, «раз уж всё равно приехал».

Врач был угрюм и неразговорчив — неудивительно, по такому-то времени; судя по часам в коридоре, была как раз середина ночи. Клеёнки пахли спиртом и чем-то кислым, в комнате было здорово холодно. Потом, пока готовились снимки, уже другой доктор светил мне в глаза фонариком.

— Два ребра, Димка, — укоризненно сказал рентгенолог. — Ты чего с ней делал-то?

— Качал, — мрачно буркнул он. — Хрен знает сколько.

Врач посмотрел на меня внимательнее. Наверное, для человека, едва не отдавшего Богу душу, я была подозрительно бодра.

— Служительское, — лаконично пояснил Дима.

— Хм. Ну, девушка, пойдёмте, бинтов на вас намотаем. Тугая повязка, двигаться медленно и аккуратно, тяжести не поднимать, спать на спине! А так-то всего два ребра, трещины без смещения. Молодец Димка.

Заняло это не так-то мало времени, а пресловутая тугая повязка сдавила меня так, что стало трудно дышать. Сидеть приходилось с неестественно ровной спиной, словно я проглотила магистерский посох. Ещё мне сделали пару уколов, почти незаметный и болючий, и влили капельницей здоровенную бутыль какой-то дряни. Когда Дима плюхнулся на кушетку рядом и объявил, что расходники ему ещё собирают, я прикрыла глаза с облегчением: это значило, что пока можно было не вставать.

В приёмном всё ещё было тихо и пусто, даже за постом никого не оказалось — кажется, сестру позвали в кабинет, но что там был за пациент, я не поняла. Длинная лампа над нами мигала: один конец то почти совсем гас, то вспыхивал белым светом. Дима аккуратно погладил мои пальцы.

— Я, выходит, тоже перестарался.

Я неубедительно махнула на него рукой. Уж о том, что при реанимации частенько ломают рёбра, я знала; трещины — это всего лишь трещины, а бывает, что осколки костей протыкают лёгкие.

— Ты всё сделал, как тебя учили, — вымученно улыбнулась я. — И я не умерла. Спасибо.

— Да уж… отличное вышло бы свидание.

— Зато нести было бы недалеко!

— Недалеко?! Час везли бы до Афанасьевской, а там пока все эти документы и холодильники! А так, — он широко зевнул, — у меня есть шанс уснуть хотя бы утром.

— Так ты меня спасал, чтобы не возиться с документами? — деланно строго спросила я. А потом спохватилась: — Тебе водить-то можно в таком состоянии?

— Нормально. Адреналином шарахнуло… Наташа, не делай так больше.

Я отвела взгляд. Я не смогла бы сказать, как именно — «так»; а, значит, не могла обещать, что этого больше не случится.

— Я буду осторожнее.

Дима мрачно фыркнул и стёк по кушетке, заложил руки за голову, уставился в мигающую лампу. Из-за повязки я не смогла бы повторить этот фокус, поэтому смотрела прямо, в пустую зеленовато-голубую стену.

Помолчали.

— Ваши орденские штучки… — негромко сказал Дима. — А говорят, что всё это о вере и концентрации.

— Так и есть.

— Ты стала верить меньше? Поэтому иссякает сила?

— Что?.. Нет, конечно. Нет! Тебе не рассказывал друг из училища? Это не тайна.

Дима пожал плечами. Он всё ещё выглядел немного раздражённым, а на меня поглядывал с беспокойством. Мне было отчаянно перед ним неловко: по всему выходило, что он испугался больше меня.

Я-то не помнила, как умирала на кладбище.

— То, что мы называем силой, не существует само по себе, — медленно начала я. — Нет никакого запаса внутри, который позволяет нам делать то, что мы делаем. Это скорее про… связь. Про умение чувствовать, умение слышать. Можно сказать, что мы черпаем силу из эфира. Этому кто угодно может научиться, я буду давать школьникам упражнения…

Я вздохнула. Дима слушал молча, лампа мигала, стрелка часов медленно ползла по циферблату. Так себе момент для лекции по мистическому учению; или, может быть, как раз подходящий.

А научиться может кто угодно, конечно.

Но далеко не у всех по-настоящему получается.

* * *

Моя первая наставница говорила, что навык касаться эфира ничем не отличается от множества других навыков. Никто не рождается с талантом садиться на шпагат или крутить фуэте, никто не умеет с младенчества рисовать тела вращения или читать ноты с листа, и даже если ребёнок имеет «отлично» по физике, это совсем не значит, что из него получится инженер. Всё, что по-настоящему важно, всегда чего-то стоит — в первую очередь времени и старания.

Труд нельзя заменить талантом. Самый одарённый ученик, с юного возраста умеющий видеть знаки, никогда не станет служителем, если не будет делать упражнения и заучивать значения символов. Так же самая пластичная девочка не станет балериной, если не проведёт свои тысячи часов у станка.

Мы учимся. Проводим дни за нудным чтением, рассуждениями о высоком, черчением и зубрёжкой. Стискиваем зубы, пока ляпис разъедает кожу. День за день укрепляем свою связь с тонким планом, расширяем свой диапазон чувствования. И чем дальше, тем больше мы можем получить из эфира.

А ещё чем дальше, тем сложнее продолжать расти. Есть вещи, которых почти невозможно добиться одним только старанием. Как раз для таких вещей и нужен Орден.

— Все, кто приходят к четвёртой ступени, становятся частью Ордена. Это как, я не знаю… профсоюз?

— Э-э?

— Плохое сравнение? Извини, у служителей не бывает настоящих профсоюзов. Но есть взносы и есть стипендии, только… не денежные.

Пока ты поднимаешься по ступеням, Орден делится с тобой силой. Ты черпаешь из эфира и из своей связи с Орденом, из общности с тысячами других служителей. Ты черпаешь — и потому можешь больше, и твоё понимание тонкого плана становится глубже. Орден верит в твоё будущее и вкладывается в него, позволяя тебе расти.

Однажды твоё восхождение закончится, и очередное посвящение станет для тебя последним. Твоё умение и твои знания останутся с тобой; ты всё ещё чувствуешь эфир лучше любого обычного человека, и этого навыка никак нельзя лишиться. Но того, что давал тебе Орден, ты больше не получаешь. Вместо этого ты сам начинаешь делиться — с теми, кто поднимается по ступеням.

— Это хорошо объяснять на сосудах. Краны, скорость, с которой течёт вода…

Я потянулась к карманам пальто, но ни кранов с ванной, ни даже блокнота, чтобы их нарисовать, у меня не было. Дима оборвал моё замешательство:

— То есть без Ордена ты могла взять из эфира ведро воды. Орден давал тебе ещё ведро, что ты могла взять больше вёдер. Теперь ты умеешь брать три ведра, но полтора отдаёшь обратно Ордену?

— Ну-у… в общих чертах.

— Дерьмовая математика.

— Я просто пока не привыкла, — тихо сказала я. — Я всегда знала, что сила иссякнет, это часть учения. Иногда перестройка занимает время, иногда… это случается быстрее.

Обычно нащупать новые границы помогает Орден. Почти всегда после последнего посвящения служители остаются в Ложе, берутся за ту или иную работу, знакомятся со своей новой силой.

Я должна была остаться инквизитором. Быть частью внутреннего круга и работать с гостями так же, как я делала это много лет до этого. Меня никто не выгонял; меня не хотели отпускать. Наставник просил меня передумать.

Я не смогла остаться.

Костя был инквизитором. И я — просто — не могла — на это — смотреть.

Я хотела бы просто перейти в другую Ложу, но это было явлением исключительным, а моя женская душевная слабость не выглядела хорошей причиной. Тогда мне предложили уехать в Дивноводное. И я согласилась.

— Ты не служитель, Дим. Со стороны это всё звучит странно, я знаю, но таков порядок вещей. Так работает магия, так работает жизнь. Меня поддержали те, кто были до меня. Я нашла свой пик, а теперь отдаю силы тем, кто придёт после меня. Родители вложили в меня всё, что сумели, чтобы я стала той, кем я стала. А я вложу всё, что смогу, уже в своих детей. Понимаешь?

Он смотрел на меня странно, как будто я рассуждала не о вещах вполне жизненных, а о чрезвычайно тонких материях, доступных разве что магистериуму. Потом отвёл взгляд, потянулся, побарабанил пальцами по колену.

— Схожу посмотрю, собрали ли мне укладку. Ты… береги себя, хорошо?

— Хорошо. Буду.