Глава 15. Он не кусается

Если вечером и ночью я ещё бодрилась, то к утру седмицы меня догнала вся та боль, что до того стеснялась появиться открыто. Казалось, что всё тело было одним сплошным синяком; в груди пекло, голова раскалывалась, а ещё всё время хотелось пить, но от воды при этом тошнило.

Я лежала в кровати, пытаясь сделать вид, что встаю и хотя бы ментально двигаюсь в сторону туалета. Меня раскачивало, как на волнах, и иногда роняло в несуществующую пучину. Я размышляла о том, сильно ли расстроятся в Дивноводном, если их долгожданная учительница Тайного знания всё-таки сдохнет.

Может быть, нужно было кого-нибудь позвать… но для этого пришлось бы встать и по меньшей мере перейти улицу… или что — фонариком в окно сигналы показывать? Только фонарик-то на веранде…

Не знаю, сколько точно я вот так предавалась унынию. Потом хлопнула дверь, вжикнуло, зашуршало, и в комнату зашёл Дима — с помятой бородой и в разных носках, — а вперёд него кастрюлька в полотенце.

— Зоя Игнатьевна варила, — объявил он, подтаскивая к моей кровати табурет и любовно устраивая на нём кастрюлю. — Ты как тут?

Я промычала нечто неопределённое. Лучше бы Зоя Игнатьевна пришла сама: её можно было бы попросить довести меня до туалета. Правда, она всю дорогу причитала бы и охала — «Натальюшка Алексеевна то», «Натальичка Алексеевна сё».

Где-то в затылке ворочались неприязнь и странное ощущение, что я должна знать о Зое Игнатьевне что-то плохое, только забыла, что именно. Возможно, это было такой же игрой воображения, как гости, которые казались моему наставнику после ухода силы.

— Кружится? Тошнит?

Я что-то промямлила в ответ. Дима закатил глаза, вышел из дома, через несколько минут вернулся обратно с белым медицинским коробом и принялся совершать надо мной своё медицинское колдовство.

— Вены, как у цыплёнка, — проворчал он. — Руку расслабь!

Но попал с первого раза, а бутыль с лекарством примотал лентой пластыря к вешалке для одежды.

Странно, но от капельницы действительно полегчало, и довольно быстро: кружение кровати прекратилось, и в глазах у меня просветлело. Я добралась-таки до туалета — не без помощи Димы, но хотя бы риска упасть лицом в собственные нечистоты больше не было, — кое-как помыла трясущиеся руки и побрызгала водой в лицо. Хотела свернуться калачиком в постели, но Дима грозно напомнил про необходимость держать спину прямо и велел сидеть на стуле. Спасибо, хоть плед подложил, а другой накинул сверху. Меня уже почти не шатало, но всё ещё знобило.

Перед супом мне было велено съесть таблетку и запить её вонючим раствором какой-то эссенции чего-то там — из-за вяжущего вкуса первые ложки супа показались мне помоями. Но потом я распробовала и наваристый говяжий бульон, и домашнюю лапшу.

Кастрюля была почти полной, и Дима довольно охотно согласился разделить со мной трапезу. Так мы и ели, сидя напротив друг друга рядом с письменным столом, застеленным газетой.

«Клюквенный лимонад с шалфеем теперь изготавливают в Водопойном! Одиннадцатого ноября запущена новая производственная линия, на которой…»

Буквы немного плыли перед глазами, а суп собирался в животе тёплым комком. Я думала, что не так и голодна, но стоило тошноте уйти — выхлебала всю тарелку до последней ложки.

— Получше тебе?

Дима говорил мягче, чем раньше. Глаза снова улыбались. Я вдруг подумала, что вчера смешливые морщинки-лапки у глаз пропадали с его лица, и от этого Дима казался каким-то неправильным и злым.

— Да, спасибо…

— Хочешь спать или чаю сделать?

— Служба скоро начнётся, — вяло сказала я.

Стрелки часов неумолимо ползли к полудню.

— Ты собралась туда идти?!

— Я думаю, моё отсутствие можно будет извинить в связи с обстоятельствами… но тебе, как прихожанину, полагается…

Дима рассеянно почесал подбородок.

— Ну… если тебе так надо, почитай.

— Э?..

— Ты же служительница. Можешь из заботы о моей душе Урок пересказать!

— Я болею, — возмутилась я. — И не веду служб!

— А что, для этого нужно специальное разрешение?

— Нет… Я имею право вести службы, если ты об этом. Только я не хочу!

— Ну ладно. Думаю, я переживу.

— Но…

— Чай твой вкусный где, в верхнем шкафу?

— А…

— Ладно, сам найду.

Я открыла рот, а потом закрыла его снова. Желание запустить в Диму тарелку было почти нестерпимым: объявился тут командовать, будто его звали!..

Но потом я услышала, как он гремит чем-то у печи, выходит на улицу, возвращается снова; льётся вода, перестукиваются дрова; свистит чайник, шуршат пакетики… как бы я болела здесь одна? В холодном доме, в уснувшем на зиму курортном посёлке, где у меня нет ни одного родного человека?

Учение порицает алчность, стяжательство и помышления о личной выгоде вперёд заботы о человеческой душе. Но я всё-таки запихнула все свои возмущения поглубже и постаралась сделать приветливое лицо.

— Наташа?..

— Да?

— Ты странно на меня смотришь. Это чай, и он, честное слово, не отравлен. А я не кусаюсь. И я нашёл пряники.

Конечно, он нашёл пряники. Я припрятала их всего-то в шкатулку для серебра — но Дима, наверное, помнил, что оттуда я доставала до коврижку, то коржик, то шарлотку, благо шкатулка была как раз подходящего размера, невысокая и плоская.

— Спасибо, — неловко сказала я. — За помощь, и вообще…

— Не за что. У нас здесь так принято. Осторожно только, чай горячий. Ляпис этот свой будешь добавлять? Поискать его?

Я поморщилась. Только кислого серебра во рту мне сейчас и не хватало.

— Не надо. Спасибо.

* * *

На четверг Уэмо пообещал снег — и не ошибся: он пришёл ночью, на мягких кошачьих лапках, и лёг сразу пышным пуховым одеялом, налип на окна, засвистел в трубе. Я всё ещё была на больничном и уютно куталась в шаль, а Дима долго стучал сапогами на веранде и отфыркивался, как пёс, но всё равно показался на кухне с заснеженной бородой.

Он выглядел смущённым, а у меня внутри искрилось что-то тёплое. Вот такой, в растянутом полосатом свитере и с мокрым лицом, Дима казался особенно домашним.

Я сунула ему полотенце, оборвав движение раньше, чем потянулась к чужому лицу. Боже, Наташа, о чём ты думаешь. Ещё три месяца назад ты собиралась состариться с совершенно другим человеком. Ты любила его всё то время, что вообще умела любить! Ты делила с ним ступени и Учение, он понимал тебя так, как только служитель может понимать служителя! А что ты творишь теперь? Лепишь вареники для фельдшера из провинции, да ещё и на пять лет тебя младше?

Вареники были с капустой, рубленой курицей, свиным салом и карамельным луком. Бабушка добавляла десяток разных специй, но я решила обойтись солью и перцем, зато начинки замесила целый таз.

— Ты собралась давать званый ужин в Никитинской здравнице?

— Никитинской? Зимой же только Афанасьевская работает?

— Никитинская бальнеоздравница — самая большая в Дивноводном, — ласково пояснил Дима, плюхаясь на стул и вытягивая ноги. — Даже больше Государственной. Хотя и там, наверное, столько не сожрут!

Я хмыкнула и слегка пнула его по лодыжке.

— Тут всего-то порций на тридцать! И вообще, ты лепить умеешь?

Дима разулыбался и картинно пошевелил бровями. Папа сказал бы, что это правильно: повар должен быть в отличном настроении и думать хорошие мысли; мама возмутилась бы, что на бороду нужно надеть шапочку, чтобы не сыпать волосами в еду.

А бабушка ругала бы меня, что порций здесь не тридцать, а тридцать четыре или тридцать восемь — она имела сверхъестественную способность определять на глаз, на какое число гостей хватит заготовок.

Лепить Дима не умел, по крайней мере не «косичкой», но охотно согласился научиться — и заявил, что это проще, чем шить раны после укуса собаки. Не знаю, считается ли это хорошими мыслями, но мы с большим энтузиазмом обсудили животных и бытовой травматизм.

— Года три или четыре назад в Вежске видели целую стаю одержимых собак, — вспомнила я, немного красуясь скоростью защипывания очередного вареника. — Люди всегда стремятся к людям, а животных гости обычно уводят в лес. Но там промышленная зона, заборы, эстакада. И вот представляешь, звонит нам горожанин и говорит: у нас во дворе собаки светятся!..

— А вы что?

— Ну, мы про здоровье спросили, про то, какое сегодня число… он обиделся ещё, обещал жаловаться. Срочное дело, собаки светятся, а инквизиторы не реагируют! В общем, поехали к нему. Поднялись наверх, я ушла в эфир, Костя улыбался этому мужику, расспрашивал. А потом он нас на балкон вывел, пальцем потыкал. А там и правда собаки светятся.

Дима, смешно высунув язык в сторону, лепил свой четвёртый по счёту вареник. Не очень понятно, как у него это получалось, но Димины вареники были примерно вдвое длиннее моих.

— И что вы сделали?

— Неделю ползали по всей округе. Это же не просто так, что гости в собачьей стае…

Тайное знание пока не умело хорошо объяснить, откуда приходили гости. Они были порождениями эфира, овеществлениями тонкого слоя. Раньше в Ордене считалось, что гости — это обязательно зло, чёрные тени на изнанке мироздания. Теперь эта теория считается оспариваемой, но новые теории были одна страннее другой и выглядели ничуть не более правдоподобными.

Так или иначе, там, где обнаруживался один одержимый, часто бывал и другой — так что инквизиторы обязательно обходили район, внимательно вслушиваясь в малейшие колебания эфира. И если маршруты человека отследить обычно довольно легко, то сучьи собаки из стаи в дюжину голов успели облаять чуть не четверть Вежска.

Никаких других гостей мы тогда, правда, не нашли.

— А укушенных?

— Собаками?

— Ну да.

— Так эти сами должны были до травмпункта дойти за прививками от бешенства.

— И всё? А гости?

— А что гости? А-а-а! Ты про эту байку! Но это выдумка, детская пугалка. Одержимость не передаётся ни бытовым путём, ни воздушно-капельным, ни даже через кровь!

— А половым?

Я снова пнула его в лодыжку, и Дима уронил вареник.

— Собаки ещё ничего, — авторитетно сказал он, выкладывая на кружочек теста начинку и притаптывая её вилкой. — А вот лошади!.. Ты когда-нибудь видела, как кусаются эти твари?!

— Они же травоядные.

— Они с придурью, а это хуже! То есть лошадь не хочет тебя сожрать. А кусает так, как будто хочет! Нас как-то вызывали…

Он рассказывал всякие врачебные ужасы, но очень смешно, ещё и на себе показывал — даром, что это вроде как плохая примета. Особенно хорошо у него выходило пугающе вращать глазами. Я смеялась, потом делала строгое лицо и перекладывала вареники на противень, а потом опять смеялась.

Я дура, наверное. Взрослая баба, посвящённая, инквизитор. Я экзорцизмов за жизнь прочла больше, чем иной горожанин — вывесок. Куда покатилась моя жизнь, во что я превратилась?

Мне не смеяться надо было, а плакать. Над всеми несбывшимися мечтами, над тем, что прошло пятнадцать лет, и я теперь ничего из себя не представляю, учу в поселковой школе вещам, которые никто не хочет слушать. Над тем, что у моих ровесниц — семьи, устроенный быт, работа, соседи, стаж в трудовой книжке, родительские собрания, а у меня…

Вместо этого я смеялась так, что аж слёзы брызнули. Потому что было и правда очень смешно, а рассказ о лошадиной анатомии Дима щедро снабжал бранью пополам с восхищением. Ещё потому, что его вареники были как на подбор длинны и дырявы, но мне ничто не мешает запечь их в сливках, и тогда никто не заметит их несовершенств. И ещё потому, что он улыбался, и даже такая дура, как я, могла понять, что это не дружеская улыбка.

И снег выпал. Я слышала, в Дивноводном короткая зима. Она ведь может быть тёплой, верно?

* * *

— Наташ. А как ты их хранить будешь?

— Так в ящике, ты же его и принёс.

Дима задумчиво почесал подбородок. Вареников вышло триста восемнадцать штук — не считая двух дюжин Диминых творений, которые я уже сложила в чугунок и поставила на печь. Разделочные доски, противни и даже перевёрнутые крышки, занятые ровными рядами вареников, глазели на меня из всех углов кухни; и ведь это самый широкий поднос я уже убрала в комнату!

Пожалуй, вареников действительно хватило бы для не слишком большого праздничного ужина.

— Думаешь, не влезут?

— Влезут, — вздохнул он. — Когда замёрзнут.

Я снова посмотрела на вареники. И глухо выдохнула:

— О…

«О» вышло самым настоящим «о»: поскольку подходящей этажерки в доме не было, мы так и не придумали ничего умнее, чем вынести всё это безобразие на улицу и составить на табуретки и поленья до полного замерзания, когда можно будет ссыпать вареники в кульки и убрать на хранение.

В этот замечательный план, увы, закралась ошибка. Ошибку звали Арсу.

Она, как и полагается кошке, бродила сама по себе, хотя я запускала её в дом по первому же мяву, делилась мясной обрезью и лично для неё покупала сметану — я полагала, что кошка собирает мзду со всех окрестных домов. От поглаживаний она царственно уворачивалась, но и когтей не распускала.

До того момента, как увидела вареники.

Вареники показались Арсу не иначе Божественной ягодой. Она успела украсть четыре штуки, прежде чем Дима наловчился кидаться в неё снежками. Я не попала ни разу, зато слепила маленького смешного снеговичка и поставила его на место сгинувших вареников.

Потом Дима принёс из дома стул и табурет. И мы сидели с ним на заснеженном дворе, как два дурака, и охраняли вареники от кошки.

Куртка пахла лекарствами и спиртом. Я не удержалась и высушила его варежки через эфир, а он ругался и грел мои пальцы в своих ладонях. Я снова смеялась и розовела ушами, а потом неловко воевала с запутавшейся в слоях шарфа косой.

Дима распутал шарф, пригладил мои волосы, легонько дёрнул за кончик. Потом поцеловал — и мы медленно, холодно целовались среди снега и вареников, пока у меня не зашумело в голове.

У него была мягкая борода. И добрые глаза. И весь он целиком был уютный и славный, но у меня всё равно пекло губы, а ещё я казалась себе ужасно, ужасно испорченной, и надо было, наверное, что-нибудь сказать, но…

Он поцеловал меня ещё раз, настойчивее. Я неловко тронула языком его губу, он аккуратно прикусил в ответ мою, и у меня стыдно задрожали коленки. Пар от нашего дыхания смешивался и превращался в иней, на мягкой бороде Димы стаивали снежинки. Носу холодно, а губам жарко. Пальцы мёрзли — я оставила перчатки в доме и поленилась за ними вернуться, — а в животе каталось что-то тёплое.

Много позже я пробовала разобрать, что в тот момент чувствовала. Это было совсем не так легко, как кажется романтикам.

Было тепло и нежно, и я плыла от его внимания, от твёрдых объятий, от очевидного интереса и от прикосновения губ. Моё тело хотело всего этого и много большего, плыло и отзывалось, и коварный внутренний голос шептал: сейчас можно просто забыть обо всём остальном.

Забыть. И забыться.

Наверное, из этого голоса происходят супружеские измены. Слабые люди, в которых не достаёт духа и воли, позволяют себе не думать об ответственности за собственные решения и предательстве того, во что сами клялись верить. Это низко и отвратительно, и даже самое искреннее покаяние не может искупить совершённых ошибок.

Я ведь любила другого, любила много лет. Теперь между нами всё умерло, но ведь оно — было. И то, что я вот так просто с кем-то другим… это неправильно, невозможно, так не должно быть. Я ведь никогда не была женщиной для лёгких отношений и случайных связей. И всё происходящее — это порочит меня, это оскорбляет Диму, это…

В тот момент я не была способна всё осмыслять такие вещи, поэтому просто спрятала лицо в его шарфе.

— Я инквизитор, — растерянно сказала я то единственное, что была способна сформулировать.

— Да-да, я помню. Ведущий специалист по светящимся собакам!

Я пнула его по голенищу сапога. Он цокнул языком и погрозил мне пальцем. Возмутительное поведение; я была чрезвычайно обижена; не знаю, как так вышло, что мы опять поцеловались.

А он хорошо целовался. Скотина, никакой заботы о душевной чистоте ближнего. Может быть, если бы он не улыбался вот так, я бы смогла всё это прекратить.

«У меня и так было три десятка возможностей», — мрачно подумала я. Честность с самим собой была одной из добродетелей, необходимой для всякого ищущего истины.

Я ведь уже решила, что мне тоже что-нибудь можно, да?

Может быть, в верхних слоях я отвечу за свою слабость и душевную грязь, а теперь мне надлежит прочесть молитву и провести несколько часов, дыша эфиром. Вместо этого я зажмурилась покрепче и поцеловала его первая, напористо и нагло.

Обвила шею руками, привстала на цыпочки, потёрлась носом о его нос. Укусила его губу, рассмеялась, когда Дима мне отомстил. Подёргала за широкие спаниэльи уши его шапки, он запихнул косу мне в шарф, но она немедленно выбилась обратно и встала торчком.

Нельзя ведь считать грехом то, что я позволю себе немного…

— Твою мать!

Я вздрогнула, отпрянула и потянулась силой к браслетам. Серебро потекло, покорное моей воле, от блеска снега вокруг болели глаза, и я никак не могла найти взглядом гостя.

Вместо этого я увидела лежащую в снегу крышку, разбросанные вареники и кошку, тянущую лапу уже к другой доске.

— Фу! Ша! Брысь! Да что ж ты за… так, Наташа, а ну-ка подержи варежки!