Глава 3. Зайцы, мыши и другие животные

Заяц действительно был.

Он оказался не рисунком, а деревянной скульптурой примерно по пояс высотой. Весьма упитанный, пузатый заяц с длинной шерстью. Он сидел на задних лапах, уши лежали на спине, а морда у зайца казалась то игривой, то испуганной — с какой стороны посмотреть.

Ещё он был синий. И не такой сдержанно-сизый, а яркий, эмалево-блестящий, но при этом покрашенный во множестве оттенков: неизвестный художник подчеркнул кисточкой шерстинки и пятнышки, а кое-где мазнул серебряной краской так, что шерсть стала похожа издалека на рыбью чешую.

Заяц стоял у самой дороги. Пропустить его действительно было никак нельзя — ориентир верный; но вместо того, чтобы пойти назад к своему повороту, я ступила в сухую траву и обошла скульптуру по кругу.

Погладила заячью спинку. Прикрыла глаза. Скользнула сознанием выше, выше, в чистое мерцание эфира; вокруг — яркие звёзды чистых душ, светящиеся нити связей, едва заметные блуждающие тени. Эфир дрожал, отзываясь моему взгляду. Лёгкий перезвон, журчание воды, отголосок чьей-то песни.

Всё было спокойно.

А заяц под моей ладонью был молочно-белым, почти сияющим от собственного внутреннего света.

Я открыла глаза и погладила зайца ещё раз. Он был хорошо сделан, и всё же я не сказала бы, что искусно. Впрочем, я никогда не была ценителем: мне были куда ближе ровные линии ритуальных знаков, чем красота церковных картин.

Может быть, здесь я просто не могла оценить прекрасного, а на деле заяц был создан кем-то по-настоящему одарённым, полным таланта и собственного сияния, отмеченным Богом. Вещи, вышедшие из-под руки таких творцов, часто несли в себе отпечаток искусства.

А может быть, мастер просто был духовным человеком. Иногда чистая безделица бывает наполнена добром: платок, расшитый моей прабабушкой и ныне вывешенный в рамке в семейном ресторане, приносил удачу в делах — хотя воцерковленность прабабушки ограничивалась редкими посещениями служб и тремя главными праздниками.

Так или иначе, заяц был хорош. И я могла запомнить его сияние в эфире, чтобы не ходить до зайца пешком и просто поворачивать вовремя.

Я коротко погладила зайца по ушам, а потом вышла обратно на дорогу. Осень стояла сухая, солнечная, но притом холодная — редкое сочетание, какого я почти не встречала в Вежске. Земля вдоль дороги хрустела сухой травой и мёртвыми листьями, а не расползалась грязюкой. В тени она была будто бы присыпана солью: наверное, ночной холод оставил изморозь вместо тонкого трескучего ледка.

Крайняя улица не зря именовалась Крайней. По пути к церкви Дима охотно рассказал, что она тянется и тянется дальше, разбрасывая в стороны короткие улицы-тупики вроде нашей Солёной — получалось что-то вроде разлапистой ветки, уходящей всё дальше от водных павильонов. Когда-то это был посёлок в посёлке, чуть ниже по улице всё ещё стоял мрачный двухэтажный барак, выстроенный для рабочих. Сейчас Крайнюю больше всего отличало от остального Дивноводного количество домов, годящихся для жизни зимой.

Вот и заяц стоял перед высоким деревянным забором, украшенным резьбой с плохо различимыми звериными силуэтами, а за забором среди деревьев виднелся добротный белёный дом под свежей черепицей. Через канаву к воротам был перекинут узкий мостик, едва ли на одного человека, хотя ворота могли бы пропустить и машину. Хозяева дома напротив вместо того, чтобы сооружать мост, пустили канаву в огромную металлическую трубу. Забор у них был обшит железными листами, за которые отчаянно цеплялись соломенно-жёлтые по ноябрю заросли дикого огурца.

Чуть дальше по улице виднелась колонка.

Это не мрачное место, нет. Скорее тихое, сонное. Спокойное. Я поверила бы в эту тишину, если бы не слышала в ночи рык.

Я нахмурилась, поправила на запястьях браслеты, нащупала в кармане флакон с ляписом — но сейчас никакого рыка не было. Вообще не было никаких звуков, кроме ветра, далёкой воды и хлопка калитки.

Я обернулась.

— Чего смотришь, — мрачно буркнул мужчина. — Заняться нечем?

Он так и стоял в дверях, не выходя наружу. Хозяину дома с зайцем было, наверное, под пятьдесят, и это были тяжёлые пятьдесят лет: смуглое лицо изрезало морщинами, в кустистых бровях виднелась седина, а вот пышная шапка волос на голове оставалась смоляно-чёрной. У него были непривычные, резкие черты. Про фигуру же нельзя было сказать ничего, кроме того, что мужчина был среднего роста: ниже шеи болтался цветастый пушистый плед, скрывающий все подробности.

— Здравствуйте, — сказала я, постаравшись звучать дружелюбно, и протянула ему руку: — Наталья Алексеевна. Простите за беспокойство.

Мужчина что-то буркнул, но руки мне не пожал.

— Я немного гуляю, — пояснила я. — Приехала только вчера.

— Скажи что-нибудь, чего я не знаю, — ворчливо ответил он. — Моё имя Уэмо. И лучше бы тебе не приходить сюда без дела!

Я снова окинула взглядом его фигуру. Плед был самый простой, клетчатый, точно такие продают в магазине на Пресной — по крайней мере, они были вывешены на веранде вместе с другим тряпьём. Я даже думала осмотреть его подробнее, когда пойду за шлангом для воды: сегодня хозяйка прямиком из церкви уехала в город, так что полюбоваться товаром удалось только из-за забора, под присмотром собаки.

Так вот, плед на Уэмо был совершенно обычный. А туфли из-под него выглядывали странные, остроносые, расшитые бусинами. И за ухом торчало перо.

И имя, конечно. «Уэмо» — необычное имя. Хотя обычное у этого человека тоже, наверное, было.

— Простите, Уэмо. Я не хотела помешать, просто любовалась зайцем. Ваша работа?

— Чья ж ещё?

— Очень красиво.

Уэмо закатил глаза — мол, на какую ерунду тратит свою драгоценную жизнь эта странная баба! — а потом исчез за забором, громко хлопнув калиткой напоследок.

Эфир принял меня легко. Вокруг меня зажглись привычные звёзды чистых человеческих душ. Для верности я поднялась ещё немного выше, до предела напрягая внутренний взор, — и почти не удивилась увиденному.

И двор, и белёный дом казались мне совершенно пустыми, будто и не было в них никого. Только мерцал белыми искрами деревянный заяц.

* * *

Итак, тихое и благостное Дивноводное оказалось не столь уж тихим. Нельзя сказать, чтобы это стало для меня неожиданностью. Орден недостаточно велик, чтобы обеспечить должный присмотр надо всей нашей необъятной Родиной; провинция хранит множество тайн, от вполне невинных до ужасных.

Сам по себе невоцерковленный художник со странным именем на первый взгляд был не таким уж страшным секретом. Наше государство — светское и дозволяет свободу вероисповедания. Даже в столице можно было найти пару языческих капищ, и мы не более чем следили, что последователи культа не вернулись к старой недоброй традиции умерщвлять козлов, сливать их кровь в кувшин, мешать с вином и принимать эту «священную» жидкость на закате — и даже эта практика вызывала беспокойство не столько из религиозных, сколько из санитарных соображений.

Я и сама пару раз наблюдала издали за такими сборищами. Это не было трудно: хотя иноверцы не посещали церковь, все они были ощутимы в эфире, как и полагается людям. А этот Уэмо был, но его будто бы не было; он не создавал никакого возмущения в эфире — ни светлого, ни тёмного.

Это не было запрещено, конечно. Но такой человек, как Уэмо, заслуживал моего внимания не только потому, что создавал красивых зайцев.

Ещё странный Уэмо и ночной рык в лесу интересно оттеняли тот факт, что церковь Дивноводного была разрушена уже десять лет как, но по-прежнему не отстроена. Отправляясь сюда, я и вовсе не знала, что местная церковь нуждается в ремонте. Не может быть, чтобы об этом не было известно в Ордене. Разумеется, Орден не мог выделить денег немедленно, но всё-таки — десять лет? В посёлке, куда каждый год съезжаются сотни весьма обеспеченных прихожан? Кажется, мне придётся расстроить Веру Павловну просьбой показать счётные книги.

Был у меня вопрос и по самой Вере Павловне, посвящённой четвёртого уровня, невесть как оказавшейся единственной служительницей в местной церкви. И здесь, увы, я не могла не подумать: а точно ли я поняла её взволнованность верно? И не может ли быть, что у неё были какие-то ещё причины нервничать?

«Ты просто придумываешь себе загадки от безделья, — оборвала себя я. — Или ты забыла, какое у тебя теперь служение?»

Я вздохнула. Улица Солёная вокруг меня шелестела сухими листьями, у колонки играли дети. Встречный прохожий — я видела его в церкви, но не знала имени — поздоровался со мной, приподняв над головой старомодную шляпу.

Другое служение. У меня здесь — другое служение. И я нарисовала для незнакомца знак благословения.

Как странно всё-таки, что улица нумеруется не со стороны перекрёстка с Крайней, а со стороны леса — да ещё и начинается с пятого дома, а не с первого. Но люди здесь жили обычные: то яркие огни, то просто светлые пятна, люди как люди. Соседка из одиннадцатого дома вывешивала на заборе ковёр, а старичок из десятого так пригрелся на лавке, что казался умиротворённым покойником.

Я заглянула в эфир и убедилась: просто спит. Не умер, а спит.

Дима всё ещё не вернулся. Сразу после службы Вера Павловна, очень извиняясь, попросила его помощи с какими-то делами, связанными с похоронами, — наверное, речь шла о том, чтобы транспортировать тело из морга. Так я осталась без провожатого, а с учётом отъезда Татьяны, хозяйки магазина, ещё и без шланга и без обеда. Зато познакомилась с зайцем, увидела иноверца, и…

Стоило только подняться на своё крыльцо, как мне наперерез бросилась мышь, а следом ещё одна.

Были они значительно больше той, что я видела в день приезда, и определённо больше, чем я ожидала от приличных домашних мышей. А ещё, как я убедилась пятью минутами позже, они — в отличие опять-таки порядочных мышей, — справились с тем, чтобы открыть хлебницу. От оставшейся с вечера краюхи не было ни следа.

Я постояла на пороге, не снимая пальто и покачиваясь с носка на пятку. Зайцы, иноверец, церковь, Вера Павловна, шланг. И мыши. Мыши влезли на мой обеденный стол. Мыши бегали по моему дому своими маленькими мышиными лапками. Мыши — твари Божьи, и желать им смерти… нет, думаю, мышам всё же позволительно.

И я поскорее, пока не передумала, натянула обратно сапоги, заперла дверь, перешла дорогу и нажала на звонок забора напротив.

Сперва стукнула дверь, потом я услышала неразборчивое ворчание, а потом резко распахнулась калитка — и недовольное лицо Зои Игнатьевны озарила фальшивая радость.

— Натальюшка Алексеевна!..

— Здравствуйте. Вы упоминали, что к вам можно обратиться с просьбами бытового характера?

— Конечно, Натальинька Алексеевна. Конечно!.. У нас здесь все всех поддерживают. Так принято. Что вам нужно? И как вам нравится Дивноводное?

— Прекрасное Дивноводное. Я могу одолжить у вас мышеловку?

— Мышеловку?..

— Лучше несколько.

— Несколько мышеловок?..

— Именно. От мышей, Зоя Игнатьевна. В доме мыши.

— Ах, мыши! Вы не обессудьте, Натальичка Алексеевна, мы вовсе об этом не подумали!.. Дом стоял пустой, и мыши… Вы не переживайте, пожалуйста, не переживайте. Я уже к вечеру принесу вам мышеловку. Всё сделаем! Может быть, угостить вас коврижкой? Только из печи!

Я не стала отказываться от коврижки. Стараниями мышей хлеба у меня больше не было, как не было и настроения возиться с тестом в инфестированном грызунами доме. Зоя Игнатьевна вынесла мне целую половину ковриги, бережно завёрнутую в тонкое кухонное полотенце.

Я поблагодарила и начертила благословляющий знак, а на прощанье напомнила:

— Про мышеловку. Может быть, всё-таки не одну?

— О, не переживайте, — Зоя Игнатьевна расплылась в нервной улыбке. — Это прекрасная мышеловка! Её одной точно будет достаточно.

* * *

Мышеловку звали Арсу́, «Арсе́нька», она была трёхцветная с зелёными глазами и совсем мелкая, как едва подрощенный котёнок.

Арсу принесли с чрезвычайной торжественностью, на руках — кошка терпела это с удивительным для кошки смирением, только запускала в руку хозяина когти то одной, то другой лапой. Зоя Игнатьевна с не меньшим пафосом продемонстрировала кошкино приданое, в том числе изодранную когтями лежанку, похожую на вынутое из почившего кресла сиденье, а также глубокую миску в цветочек и литровую банку сметаны.

— Оставьте дверь приоткрытой на ночь, — велел мне кошачий хозяин, Михаил. — Арсенька вам быстро всех передавит. И не переживайте, если её долго не будет. Она гуляет сама по себе.

Кошка смотрела с хозяйских рук то ли на меня, то ли на сметану. Я смотрела на кошку. В Ордене разводили бойцовых собак, которых инквизиторы обучали бросаться на гостей и вгрызаться в них мёртвой хваткой. Это были крупные, мощные собаки, с видимой мускулатурой и пастью, в которую страшно заглядывать. Такие да, могли бы задавить кого угодно. А кошка?..

— Красивое имя, — сказала я вместо того, чтобы усомниться в её охотничьих способностях.

— Она у нас шаманская! — гордо сказал Михаил.

Зоя Игнатьевна сбледнула.

— Шаманская?

— Ну, не так чтобы волшебная, вы не подумайте! У нас здесь живёт один человек… он хороший человек, Наталья Алексеевна, никогда никому никакого зла не делал, всё только добро! Он из местного народа, из вейцев. Шаман. Говорит с лесными духами.

Веец, выходит. Вот почему мне показалось странным его лицо.

— Здесь живут вейцы? В Дивноводном?

Зоя Игнатьевна вымученно улыбнулась и развела руками:

— Да вот только он один и живёт. А так… в лесу, может быть. Мы туда не ходим.

Я кивнула. Если народ жил старым укладом и молился духам, на нашей огромной земле с ними будут знакомы разве что этнографы и лесоведы, но никак не простые жители Дивноводного. Но вейцы, кажется, продавали пушнину? Впрочем, я могла что-то перепутать.

— Что он умеет?

Тут кошка заворчала на хозяина и спрыгнула с рук. Мы все дружно уставились на неё, а кошка потянулась и выгнула спину — у неё это выходило очень величественно. Потом она с деловым видом подняла хвост столбиком, подошла к дому, понюхала ступени, скривила острую мордочку и нырнула куда-то под крыльцо.

На лице Михаила была написана почти отцовская гордость за свою любимицу. Для лежанки он выбрал место на веранде, миску поставил на подоконник и щедро налил в него сметаны через край, а банку сунул мне в руки.

— Арсенька у нас очень умная! Командировочная, — он хохотнул, явно довольный собственной шуткой. — Чуть где беда, мы Арсеньку приносим, а через месяцок или два забираем. Она всю улицу обойдёт! Ни мышей, ни крыс не останется! Вы не переживайте.

— Спасибо. Так она шаманская, вы сказали?

— А то ж! Уэмо её сам из всего помёта выбрал! Была сопля-соплёй, хилая, голая, я уж думал — в ведро первую и кинуть. А Уэмо сразу её взял. Сказал, будет толк.

Бледная Зоя Игнатьевна тихонько пятилась к калитке. Она явно не хотела бы, чтобы я хоть что-нибудь знала об Уэмо и о том, что местные жители слушаются шамана в деле утопления кошек. К сожалению для неё, я немало служила очищением, и инквизиторские привычки — и образ бойцовой собаки — из меня выветриться ещё не успели.

— И что же ещё умеет ваш шаман?

— Да ну что вы, Натальюшка Алексеевна… какой же он наш… всё пустые деревенские сплетни…

— Всякое умеет, — перебил её кошачий владелец.

Он был по-мужицки дельный, у такого каждое слово — всё равно что штамп. Вот и теперь он принялся загибать пальцы:

— Погоду предсказывает по движениям птиц и ряби на воде. Духи ему говорят, когда заморозки ударят, и когда пойдёт паводок. А один раз он пришёл к Андрею Андреевичу. Помнишь, Зойка, а? Пришёл и сказал громоотвод поставить. Тот побухтел, но поставил. А на второй день после этого ему в дом молнией шандарахнуло!

Я задумчиво кивнула. Положим, предсказывать погоду — не такой уж талант; есть наука такая, метеорология, есть приметы и ноющие к дождю колени, а посвящённых уже на второй ступени учат читать возмущения эфира. Но предсказать место попадания молнии я бы, пожалуй, не взялась. Впрочем, если знать, что будет гроза, ничего не стоит посоветовать кому попало поставить громоотвод. А там — ну куда-нибудь да шандарахнет.

— Со зверьём умеет, — продолжал мужчина. — Лосям соль носит, птицы его любят, всегда может сказать, где рыбу хорошо ловить. Ему цыплят показывают, котят вон. Хорош в этом всём.

— Лечит?

— Ну, как лечит… скорее сказать может, кто издохнет, а кто поправится. Один раз велел санслужбу вызвать, так они тут всё хлоркой усыпали, сказал — так было надо. А лечить — не лечит. Говорит, больно дорого. Только вот с княжной нашей…

Зоя Игнатьевна ткнула его кулаком в бок. Мужчина поморщился, потёр ладонью, посмотрел на меня с сомнением.

— С княжной?

— С княжной, — вздохнул он. — Елизавета Александровна Белозёрова болела той зимой. Плохо болела, Димка вон сказал, надо в город везти, но по такому морозу не ручается, что живой довезёт. И вот она тогда Уэмо позвала. Посулила ему не знаю что, он всех выгнал, про предков её три раза переспросил. А назавтра она уже пошла на поправку.

— Да это совпадение может, — жалобно сказала Зоя Игнатьевна.

Она всё косилась на мои инквизиторские браслеты, и на дне глаз плескалась паника.

— Здоровья Елизавете Александровне, — сказала я спокойно. — Хорошо, что она поправилась. Помочь болящему — это благое дело.

И не стала добавлять, что дело это благое — если, конечно, для того помощник не стал отрицать Бога.

Потом я ещё раз поблагодарила за кошку, похвалила коврижку Зои Игнатьевны и уточнила, простоит ли сметана на улице в нынешнюю погоду или закиснет. Расстались мы все вполне довольные друг другом.

Перед сном я долго читала, вслушиваясь в неясный шелест под полом. Кажется, это кошка вовсю отрабатывала свою сметану. Остаток коврижки я заперла в свою шкатулку для украшений, хотя то было место для серебра, а не для выпечки.

А ночью я проснулась от рыка. Тяжёлого, рокочущего, могучего. Эфир дрожал, и я долго смотрела на люстру и никак не могла понять, почему она не качается.

Рык пришёл издалека. Что бы это ни было, оно было во многих километрах от Дивноводного.