Глава 4. Покойся с миром

Дима пришёл с самого утра в понедельник, хотя я вовсе его не приглашала. После службы мы расстались скомканно, и вечером я нет-нет да поглядывала в окно на соседский дом — но дела, похоже, крепко схватили единственного в округе фельдшера и не желали отпускать. С печью я худо-бедно справилась сама, и дом даже не вымерз за ночь.

А утром, почти ровно в восемь, Дима постучал в мою калитку, открыл её без спросу и загромыхал во дворе какими-то железяками. Я только успела поставить чай и лениво листала книгу, пока он заваривался.

Книгу пришлось отложить — я оставила её на столе раскрытой, корешком вверх, чтобы не потерять страницу. Накинула на плечи платок, сунула ноги в сапоги. Ночью подмораживало, но теперь окна уже залило краснотой рассвета; небо было чистое, и я надеялась, что сегодня осень ещё будет приветливой.

Первым, что я увидела на веранде, был не Дима и даже не кошка. Это были мыши. Их было никак не меньше дюжины, от довольно мелких до весьма упитанных. Похоже, кошка их действительно давила или что-то в этом роде: следов крови не было, но все мыши были безоговорочно мертвы.

Отчёт о проделанной работе мышеловка Арсу аккуратно сложила на коврике перед дверью. Вышел почти что ритуальный круг для каких-нибудь культистов — трупики лежали ровным кружком, будто собирались водить хоровод. Кошка, очевидно, развлекалась всю ночь: мыши были разной степени окоченения.

Миска на узком подоконнике веранды была вылизана дочиста.

Над мышами я благочестиво исполнила жесты мира и упокоения. Смерть мышей не была различима в эфире — или, может быть, это я была слепа в силу своей привычки смотреть исключительно на людей. Так или иначе, убиенные по моей просьбе существа заслуживали по крайней мере достойного прощания, и я поклонилась им, выдержала недлинную паузу и только затем вышла на крыльцо.

Дима бродил по моему двору, принюхиваясь и заглядывая то под лестницу, то за угол, то за бочку.

— О! Наталья Алексеевна! Доброе утро. Помешал вам?

Я сцедила зевок в кулак. Ноябрьский холод был всё-таки кусачий, и я закуталась в платок плотнее, потянула его выше. Коса смешно задралась к уху — пришлось отфыркиваться от лезущих в лицо волос; они пушистые, мягкие, легко электризуются, так что какое-то время я потратила на борьбу с собственной косой. Дима так и стоял посреди двора с какими-то инструментами, смиренно ждал окончания этой войны.

— Доброе утро, — наконец сказала я, пригладив капризную косу. — А что вы делаете?

— Притащил вам тут всякое… Ящик куда поставить?

— Какой ещё ящик?

— Для продуктов. Вместо холодильника. Холодильника-то у вас нет?

Он подтолкнул ногой металлический куб. Тот был чуть выше колена, с какими-то хитрыми ручками, а через кольца в боках была пропущена цепь.

Я никогда не имела дела с такими штуками: дома у нас был только небольшой ларь, устроенный прямо в форточке. По зиме туда складывали вареники.

— Не знаю, — растерялась я. — А куда лучше?

— На веранду тепло от дома выходит. Вот, думаю, где-нибудь здесь?

Я не возражала. Ящик Дима приладил к крыльцу, чуть в стороне от дорожки: и биться об него на пути не будешь, и бежать от двери недалеко. Ещё Дима показал мне, как отпереть его и запереть — чтобы не залезли мыши или зверьё из леса. Рычаги были тугие, и я пока плохо представляла, как буду справляться с ними по морозу; зато рукоятка была заботливо сделана деревянной, чтобы не жгла руки.

— Я вам там дров наколол. Привезли-то хорошие, сухая берёза, но целыми чурбанами, а вам-то зачем с ними возиться?

Стыдно признаться, но я пока даже не заглядывала в дровяной сарай — только в самом начале, когда мне показывала его Зоя Игнатьевна. Что там были за дрова и какие они вообще бывают, я не имела ни малейшего представления; пока мне хватало тех, что стояли в вёдрах в прихожей.

И колоть дрова я, конечно, не умела, так что моя «возня» с ними была бы больше похожа на цирковое представление. Хотя справилась бы в итоге, конечно.

— Порубленное отдельно сложил, — невозмутимо продолжал Дима.

Я уже хотела благодарить и спрашивать, сколько должна денег, но он снова перебил мысль:

— Держите.

Я послушно взяла — не сразу поняла даже, что именно мне сунули в руки. Это оказался свёрнутый в кольцо шланг, перевязанный бинтом.

Дима потоптался у крыльца.

— Зайду?

Я посторонилась. В проходе хвост косы коварно потянулся к гостю с намерением прилипнуть к его куртке, но мне удалось вовремя призвать его к порядку.

На пороге Дима разулся, свесил куртку на крюк, а потом деловито заглянул в топку печи. Накрутил шланг на кран, зацепил у бака, набрал полный, погремел чем-то там наверху. Я стояла в прихожей, всё ещё кутаясь в платок и не понимая, что делать и что говорить.

С одной стороны, я терпеть не могла, когда кто-то вламывался в моё пространство, не предупредив. С другой стороны, «моей» здесь успела стать разве что спаленка с книгами на полке, а прихожая с печью всё ещё была скорее «чужой». И местное хозяйство — хоть и было всё-таки не деревенским, а дачным, — было для меня в диковинку; вот уж не хотела бы я остаться с этой печью совершенно наедине!..

Дима тем временем шастал туда-сюда с деловым видом. Я наблюдала за ним то из проёма кухни, то через щель входной двери.

Мышей сосед заметил только на третьей или четвёртой ходке. Отставил ведро в сторону, склонился над трупиками. На бородатом лице было написано недоумение, но оно быстро развеялось: не утруждая себя молитвой, Дима смахнул мышей в совок, да и вынес их вместе с ведром золы к баку на границе участка.

* * *

— Как вы вообще здесь? — Дима что-то шурудил в печи. — Обживаетесь?

— Понемногу. Вот, кошку выпросила.

— Кошка — это хорошо. А собаку не хотите?

— Зачем мне собака?

— Ну так, сторожить.

Я хмыкнула. Сторожить! Куда лучше собаки с этим справлялась моя репутация. Может быть, исключительно скептичный вор и рискнул бы залезть в дом простой церковнослужительницы. Но едва ли найдётся во всём мире хоть один дурак, что рискнул бы ограбить инквизитора.

Народный страх основывался скорее на байках и слухах, чем на истине. Говорили, будто инквизитор может щёлкнуть пальцами и развеять недоброжелателя в пепел. Ещё говорили, будто инквизиторские жертвы корчатся в чудовищных муках, пока не рвутся их мышцы, а кости не вылетают из суставов. Сложно сказать, откуда бы у добропорядочного прихожанина могла взяться такая больная фантазия.

На самом деле инквизиторы не несли никакой опасности для простого человека; всё, что давало нам служение, — это умение различать в людях наносное зло и вычищать от него душу. К сожалению, если гость глубоко укоренился в сердце, иногда ритуал мог привести к смерти человека. Но в наше время, когда Орден так или иначе присматривает даже за маленькими поселениями, это почти никогда не случается: мало какой твари удаётся скрываться годами, чтобы поработить человека до конца.

Дима меня не боялся. Может быть, разбирался в инквизиторах получше Зои Игнатьевны. А может быть, просто был достаточно благочестивым человеком, чтобы не иметь за душой слишком больших — подозрительно больших — грехов.

— Чаю вам, может быть? — опомнилась я.

— А давайте.

Заварка у меня уже стояла, так что, пока Дима мыл руки, я разлила её по кружкам и разбавила горячей водой из чайника. Себе добавила кристаллик ляписа, мужчине предложила мёд.

Дима подул на чай, принюхался, попробовал так. Чему-то кивнул.

На крошечной кухоньке едва хватало места для двоих: старый дом не был предназначен для парадных семейных ужинов. Сидя за столом, мы немного соприкасались коленями. Дима погладил по морде фарфорового тигра, усмехнулся припрятанной в шкатулке коврижке — я отрезала ему кусок. Прищурился и вывернул шею так, чтобы прочесть вытертые буквы на корешке книги.

«Большие ритуальные ключи девятой ступени, а также все необходимые для их выполнения росчерки, знаки и ключики».

— Тайное знание?

— Это не секрет, — я пожала плечами.

Перевернула книгу, положила так, чтобы ему было удобно читать. В этом сборнике почти не было текста, только множество схем, по одной на странице, с краткими комментариями.

Он задумчиво почесал подбородок, вгляделся в путаницу линий. А я зачем-то принялась расплетать косу. У меня красивые волосы, густые, пушистые; тёмно-русые пряди давали благородные мягкие тени. Коса делала моё весьма простое лицо строже, а с распущенными волосами я становилась почти хороша собой.

— Тайное знание называется тайным не потому, что его хорошо прячут, — ровно продолжала я. — Каждый желающий может взять в библиотеке такую же книгу и попробовать повторить из неё любой из ритуалов. Но для того, чтобы ритуал сработал, нужна большая духовная работа, нужно освоить тонкую науку ступень за ступенью.

— Я знаю. Со мной учился один служитель, лет тридцати.

— Да, так бывает.

Должно быть, этот человек в Ордене служил исцелением, а когда его сила иссякла, решил продолжить работать с больными.

К книге, кстати, Дима быстро потерял интерес: книга, мол, и книга. Зато рассказал, что в одном из павильонов пол исписан знаками, и сейчас в ту комнату не пускают, потому что никто не знает, что точно эти знаки делают — вдруг для покойников? И, может быть, я могла бы посмотреть?..

— Конечно, — сказала я. — Сегодня я планировала разобрать вещи, а завтра или послезавтра могу прочесть, что у вас там сказано.

— Спасибо. Лучше даже на следующей неделе, мне в город нужно на днях. А по поводу вещей… в магазине вы ведь так и не были?

* * *

В итоге весь понедельник я и впрямь потратила на обустройство быта. Наверное, имелось в виду, что поможет мне в этом Зоя Игнатьевна, но она с превеликим облегчением отдала эту сомнительную честь добровольцу.

Дивноводное условно делилось на две части, дачную и зимнюю, а жители — на местных и приезжих. Пока никто не мог понять, к какой категории следует отнести меня, и я сама затруднялась помочь в этом вопросе.

Дима, однако, показывал и рассказывал мне всякое, что явно не предназначалось для посторонних. Например, что кур держат в каждом втором доме, но лучшие несушки у тёти Нонны и у Кошелевых, яйца продают по восемьдесят сколов за полдюжины. Или что Сергей Семёнович держит коз и свою маленькую сыроварню, и сыры у него — вкусные, но очень дорогие, а вот молоко можно иногда и брать. Или коровье из магазина, в треугольных пачках. По пятницам Татьяна привозит в магазин потрошёную птицу, иногда бывает и парное мясо, отруб говяжий или свиная нога. Ну и замороженное, конечно. А из колбас берите только ветчину, варёная всё равно что бумажная на вкус.

Я задумчиво посмотрела в небо. По ночам уже подмораживало, но днём температура была плюсовая. Ну и куда мне сейчас говяжий отруб без холодильника?

— Если что, приносите, я с вами полкой поделюсь. А так снег выпадет, всё в ящик уберёте.

Я поблагодарила.

Ещё я приобрела несколько полотенец и тот самый клетчатый плед, несколько банок консервов, алюминиевую миску, булку хлеба, маленький кусочек сала и тюбик горчицы. Дима героически отнёс все мои покупки домой, напомнил про знаки в павильоне и ещё какое-то время смутительно стоял у моей калитки, заложив руки в карманы. Впрочем, сооружённый на скорую руку бутерброд избавил меня от неловкости.

А утром во вторник ко мне заглянула Вера Павловна и робко пригласила меня на кладбище.

* * *

Таинство погребения — первое, которому обучают служителей; правильно похоронить умершего умеет почти каждый посвящённый третьей ступени. Но, конечно, в обычных обстоятельствах такую работу никто не доверит недоучке.

«Правильно» — это значит: так, чтобы дух вернулся к Богу, не остался неприкаянным или привязанным к живым, чтобы стал свободен и нашёл свой путь в высокие слои эфира. И ещё — так, чтобы тело умершего осталось пустым и не приняло в себя гостя.

Кладбище Дивноводного располагалось чуть в стороне от посёлка. К нему вела отдельная дорога, которая заканчивалась здесь же, у кованых ворот — путь от церкви занял у нас около получаса. В открытой привратницкой стояли грабли и лопаты, а в коробках в шкафу были разложены свечи, кругляши подсвечных блюдец и пеньковая верёвка.

Объявление на двери напоминало посетителям возвращать блюдца на место, а также соблюдать чистоту и порядок на кладбище.

— Если умирает приезжий, родственники обычно предпочитают забрать тело в родной город, — рассказывала Вера Павловна, пока я оглядывала расходящиеся в стороны дорожки. Над нами шептались голые деревья. — Поэтому кладбище небольшое, меньше двух тысяч захоронений. Это более новая часть.

Свежую могилу я нашла безошибочно: в эфире ещё было заметно дрожание, будто здесь его ткнули иглой. Дух покинул тело, но тень под ногами ещё лежала тяжёлая, грузная, как это часто бывает со свежими покойниками. Понадобится несколько лет, чтобы душа нашла свой окончательный покой.

Холм земли укрывал ворох хризантем. Табличку ещё не установили, только в четырёх углах серебрились полоски, исписанные знаками — они были слегка старомодные, с обведёнными точками, но своё дело Вера Павловна явно делала честно.

Простые люди верят, будто Тайное знание незыблемо, а орденцы — великие традиционалисты и только и умеют, что повторять слово в слово фразы и жесты, придуманные за сотни лет до них. Ровно так к знакам и молитвам обращаются непосвящённые: бездумно, машинально. В Ордене нас учат видеть за правилами и традициями смысл. И если смысл этот меняется — или же находятся новые смыслы, — меняются и традиции. В некотором роде каждое кладбище — это летопись таких изменений.

Кладбище в Дивноводном было недостаточно старым, чтобы сохранить накрытые железными клетками погребения или же сплошные могильные плиты. Не сохранилось здесь и колоколов, которые раньше вешали над участками, чтобы всякого гостя было далеко слышно. Мы прошлись по дорожке до забора, вернулись обратно, забрались на холм. Всё было спокойно.

— Четыре тысячи шестьсот двенадцатый год, январь, — сказала Вера Павловна, подведя меня к надгробию почти на самой верхушке холма. — Елисеевы Мария Николаевна и Тихон. Мария Николаевна была служительницей церкви при здравницах и настаивала, чтобы её похоронили именно здесь. Она и супруг скончались от скоротечной болезни.

Я поклонилась могилам. За надгробием хорошо ухаживали, камень был вычищен, надписи подновлены — отчество Тихона, увы, разобрать уже было нельзя. Эфир здесь был спокоен, и в земле уже, конечно, ничего не ощущалось; от древних могил расходились в стороны едва заметные ручейки силы, нанизывая на себя все более поздние погребения.

Старая часть кладбище спускалась с небольшого холма вниз и в стороны; когда-то сюда подходила дорога, и здесь же, наверное, стояла маленькая церковь. В начале сорок седьмого века ритуал предусматривал, что макушку покойного следует развернуть вверх — в изголовье гроба клали камень, но хоронить на склоне, конечно, было вернее. К тому же так можно было не опасаться подтопления.

Я начертила знаки: тишины, памяти и благодарности.

— Раньше них — никого?

Вера Павловна немного замялась.

— Здесь чуть в стороне… идёмте.

Кладбищенская дорожка здесь делала крюк и заворачивала обратно, вниз, где ветвилась и виляла меж надгробиями. Кое-где её укрепили досками или кирпичом, где-то просто присыпали щепой. Но Вера Павловна пошла в сторону, миновала едва заметные столбики ограды, развела руками высокий сухостой. Под ногами колко потрескивал ночной ледок.

Буквально в десяти шагах от границы кладбища был пятачок с выкошенной травой и несколькими металлическими табличками. На них не было ни дат, ни имён — только обычные знаки упокоения. Судя по стилю выписки черт, табличкам было никак не меньше сотни лет.

— Душегубцы? — предположила я.

Раньше убийц было принято хоронить за границами кладбища: те, кто совершил самое противное Богу преступление, не могут рассчитывать на помощь служителя. Дух может найти свою дорогу к высоким слоям, а может и не найти — то больше не церковное дело.

Увы, такие тела облюбовывали гости. В четыре тысячи шестьсот пятьдесят девятом году магистериум повелел хоронить по канону всякого усопшего, кем бы он ни был при жизни.

— Доподлинно не известно, — сухо сказала Вера Павловна. — Книги не сохранили ничего, кроме заметки о том, что это захоронение было обнаружено служителем Даниилом, посвящённым двенадцатой ступени, прибывшим на воды для поправки здоровья. Эфир был тих, но Даниил почувствовал тени погребённых. Были проведены все положенные ритуалы.

Я кивнула. Это было вполне обычное дело. В сорок седьмом веке ещё была в ходу смертная казнь — возможно, тела просто сбросили в яму после её свершения.

— Полагаете, они могут быть старше кладбища?

— Это не исключено, Наталья Алексеевна.

— А что вы думаете?

Она поглядела на меня с сомнением. Вздохнула.

— Я думаю, это вейцы.

— Вейцы?

— Обычно они сжигают своих мёртвых. Но покойники, которые поднимал шаман, не горят в огне. Их предают земле.

Одного шамана я здесь уже видела — и он, как мне сказали, не поднимал тел, а выбирал хороших котят и предсказывал погоду. Кроме него вейцев в Дивноводном не было. А где были — толком никто не знал.

— Спасибо, — сказала я Вере Павловне. — Тишина у вас здесь необычайная…

Это была высокая похвала служителю, следящему за порядком на кладбище. И Вера Павловна зарозовела и улыбнулась.