Глава 5. Тень от свечи

В единственной школе Дивноводного в связи с небольшим количеством местных жителей обучение всё ещё строилось по старой системе: здесь был общий начальный класс с единственной учительницей, который посещали дети с пяти до девяти лет, и лишь затем школьников делили по годам обучения, и тогда предметы читали разные люди.

В моё распоряжение поступили ученики классов с четвёртого по восьмой, то есть подростки начиная с тринадцати-четырнадцати лет; всего их было около сорока человек. В Дивноводном давно не было посвящённых достаточно высокой ступени, поэтому никому из этой разношёрстной толпы раньше не давали начал Тайного знания — мне предстояло теперь работать и с по-детски круглолицыми ребятами в первых рядах, и с вон тем мрачным прыщавым дылдой, которого невесть как проглядел осенний призыв.

В маленькой местной школе нашлось только одно помещение, в котором мы могли относительно удобно уместиться все вместе, и это была столовая. Повара поглядывали на меня через раздаточное окно с тщательно скрываемым интересом. Пётр Васильевич угрожающей статуей стоял в дверях и делал отметки в журнале: наверное, кто-то до урока со мной всё-таки не дошёл, и этому кому-то предстояли теперь неприятные минуты в директорском кабинете.

Все расселись по лавкам, я кашлянула и поправила инквизиторские браслеты на руках.

— Здравствуйте, — сказала я. — Меня зовут Наталья Алексеевна Вишнякова, я служительница Ордена, посвящённая одиннадцатой ступени. Когда-то мой путь к Тайному знанию начался с похожего школьного собрания, как, возможно, сегодня начнётся ваш.

Я оглядела столовую и отметила для себя несколько заинтересованных лиц — было их не слишком много. Впрочем, это не более чем естественно. В Орден приходит не более процента от всего населения страны. Это значит, что во всей этой столовой в самом лучшем случае трое начнут более глубокое обучение, а из них один — или же вовсе никто — будет посвящён в первую ступень.

— Кто из вас может рассказать мне о ваших уроках Богословия?

Дети затихли, как кошка Арсу, когда я ночью посветила на неё фонариком.

— Кгхм, — подсказал Пётр Васильевич.

И одна из девочек — высокая, в очках, с двумя косицами, — подняла руку и вскочила раньше, чем я велела ей встать.

— Богословие, — звонко затараторила она, — учат в начальном и первом классах! По два урока в неделю! Сперва мы изучили Листки о Словах, чтобы знать, что и как называется! Потом разбирали Первые дни! И потом читали Лекционарий!

— Ранние дни, — поправила я. Девочка побледнела, а гордая улыбка на её лице притухла. — Этот текст правильно называется «Беседа о ранних днях». Кто-нибудь может пояснить разницу?

Глаза застигнутой врасплох кошки стали ещё больше. Если бы сейчас дети с шипением кинулись по углам, я бы почти не удивилась.

— Когда мы говорим о «первых днях», наши слова звучат так, будто до них вовсе ничего не было, — я облокотилась на полку раздачи. — Иначе дни не были бы первыми, не так ли?

Я не очень любила преподавать и плохо понимала, что делать со стаей подростков, пытающихся сделать вид, что их всех здесь нет. Зато разговаривать об Учении я могла бесконечно, и даже в юности мне было не так уж важно, слушают меня или нет.

— Называть те дни первыми неверно в той же степени, в которой неверно говорить, что ныне четыре тысячи восемьсот пятьдесят второй год от сотворения мира. Потому что мир не был сотворён тогда, а ранние дни, о которых рассказывается в Беседе, не были началом января первого года. К сожалению, я пока не знаю ваших имён… вот вы, молодой человек в синем свитере.

Он выглядел старше остальных, высокий, кучерявый, с наметившейся полоской усов. А взгляд совсем детский — будто ждёт, что я стану его ругать.

— Д-да?..

— Напомните нам, пожалуйста, когда жили динозавры?

— Д-динозавры?..

— Динозавры, — ровно повторила я. — Их кости находят в земле, скелеты выставляют в музеях, а клыкастые пасти показывают в кино. Уверена, вы знаете. Когда они жили?

— Эм-м… сколько-то миллионов лет назад?

— Всё верно. Динозавры появились около двухсот сорока миллионов лет назад. Как вы можете заметить, двести сорок миллионов лет — это гораздо больше, чем четыре тысячи восемьсот пятьдесят два года. Может ли быть такое, что динозавры были сотворены раньше, чем мир?

Оглушающая тишина была мне ответом.

— Современная наука находит это маловероятным, — вздохнула я. — Мы ведём летоисчисление от осознания творимого мира, в Лекционарии есть Урок о жизни мыслителя Павла Строгого, который первым почувствовал в эфире огонь творения. Я попрошу вас повторить его к следующей неделе. Хорошо?

— Запишите, — вставил от двери Пётр Васильевич, и вся столовая зашуршала тетрадками.

Я дождалась, пока установится тишина.

— «Сотворение мира» — это такая же привычная словесная ошибка, как и «первые дни». Кто может вспомнить самое начало «Беседы»? Первые строчки?

Мне казалось, ещё немного, и я услышу, как на улице поют сверчки. Даром что окна были закрыты, и на дворе стоял ноябрь.

— Может быть, у кого-то из вас есть хрестоматия?

Мне повезло: хрестоматия нашлась. Её принесла та самая активная девочка с косичками, и она же, задыхаясь от ответственности, зачитала:

— «Тогда здесь были только туман и мрак, но они не могли быть преградой для взгляда Бога. От его внимания зажглась искра, и всё вокруг той искры кружилось, пока не стало миром, который мы…»

— Достаточно. Сейчас нас интересует самая первая фраза: «тогда здесь были только туман и мрак». «Тогда здесь были». Видите? Здесь уже что-то было, мы возникли из этого древнего космического тумана и Божественной искры, но что-то существовало и до этого. Поэтому мы говорим об этих днях, как о «ранних», но не как о «первых».

Девочка с косицами хмурилась. Её соседка, темноволосая тихоня с испуганным лицом, что-то записывала в смятой на коленке тетради. Кучерявый мальчик в синем свитере сгорбился так, что я с трудом могла его различить за спинами соседей.

— Вам может показаться, что разница невелика, — спокойно продолжала я. — Однако Тайное знание в первую очередь учит нас ответственности перед сказанным словом. В каждом слове, в каждом знаке, в каждом жесте есть внутренняя суть. В них есть смысл. Постигая их, мы постигаем мир вокруг и самих себя. Это ясно? Тогда — к организационным моментам.

* * *

Из школы в тот день я вышла порядком утомлённой — но не детьми, а их директором, который всё никак не хотел от меня отвязаться и так и ковылял следом, бойко стуча тростью. Пётр Васильевич был одновременно очень рад, что я приехала, и ужасно этим напуган. На его месте я испугалась бы тоже: кто бы ни учил этих школьников Богословию, это было сделано без большого понимания предмета.

— Дети очень волнуются, — нервно пояснял он. — Это большая честь для нас, большая неожиданность.

— У вас в школе есть машинистка?

Пётр Васильевич крякнул и бодрее заработал тростью, из чего я сделала вывод, что машинистки в школе нет.

— Можно попросить Светочку. Это дочка моя, старшая, она недурно умеет. Что вам нужно набрать?

— Я составлю список вопросов, которые ребятам нужно будет освежить в памяти. Нужно будет раздать хотя бы шесть-восемь копий на перепись, чтобы уже к понедельнику они понимали, что требуется.

— Вы имеете в виду, как экзаменационные билеты?

— Нет-нет, исключительно для самостоятельного повторения.

Пётр Васильевич выдохнул и заверил меня, что Светочка подготовит и восемь копий, и восемнадцать, если мне только того захочется.

Перед приездом в Дивноводное я, разумеется, нашла время познакомиться и со школьной программой, и с Орденским наставлением. Оттуда я знала, что слова девочки с косицами уже могли бы подвести Петра Васильевича под проверку: изучать Богословие полагалось и во втором классе тоже.

Младшим школьникам полагается освоить «Листки о словах». Они во многом похожи на букварь с картинками, с помощью которого детей учат трём основным церковным жестам, словам «алтарь» и «служение», а ещё отличать чтеца от свечника по узорам на поясах. Изучать «Листки» нужно в первую очередь для того, чтобы не заблудиться в церкви, когда впервые появишься на взрослой службе — обычно детей допускают к ней в восемь-девять лет, до этого они только слушают рассказы взрослых и праздничные чтения. Для любого мало-мальски разумного ребёнка «Листки» не представляют никакой сложности.

В первом классе полагалось разбирать историю творения мира, а во втором — читать Уроки из Лекционария. Та же «Беседа» в школе должна заучиваться наизусть; это одна из самых суровых повинностей, возложенных на учеников Богословием. В «Беседе» всего-то несколько страниц, но это страницы сложной символики, которую даже посвящённым высоких ступеней сложно постичь во всей её полноте.

Дети Дивноводного, судя по пустоте в глазах, не читали Урока о Павле Строгом, и даже местная бойкая отличница не смогла вспомнить первых строк «Беседы». В общем, я догадывалась, что вопросы для «самостоятельного повторения» скорее станут вопросами для изучения с нуля.

Впрочем, большой вины Петра Васильевича в этом не было. Учитель географии не должен преподавать литературу, а Богословию должен учить человек Ордена. То, что в Дивноводном не было посвящённых нужной ступени, — вина Ордена, а не Петра Васильевича.

И отвечать за это тоже Ордену — в моём лице.

Обычных людей, не выбравших для себя путь посвящения, церковь учит отличать хорошее от плохого и не совершать больших грехов. Это духовное наставление, прививающее понимание морали, чистоту помыслов и богобоязненность. Ни церковь, ни школа не ставит цели научить простого человека слышать эфир, исцелять прикосновением или изгонять гостей.

Такие тонкие практики в Ордене называют магикой, магической наукой. Именно в её имя создан Орден, к овладению ею мы идём по ступеням посвящения.

Моя задача — помочь этим детям усвоить всё то, что им не далось на школьном Богословии, а после — позволить познакомиться с Тайным знанием или хотя бы подглядеть за ним одним глазком. Всё начало учебного года пропущено, поэтому до самых зимних праздников мы будем заниматься четырежды в неделю. Закрыв самые вопиющие пробелы в образовании, я стану рассказывать о том, как можно изменить мир вокруг силой своего разума.

С теми, кто проявит себя способными, я буду потом заниматься дополнительно — уже лично, наедине, по тому расписанию, которое я сама сочту уместным. Я могу привести ученика и к первой ступени, и ко второй, а вот для посвящения в третью придётся приехать в одну из Лож Ордена.

До этого, впрочем, вряд ли дойдёт. К следующей осени Орден даст мне новое назначение, в новую школу, которой не хватает учителя. И так снова, и снова, и снова — год за годом, пока немощность не заберёт все мои умения.

Когда-то, когда я была мелкой соплёй и сидела на таком же школьном собрании, я мечтала совсем не об этом. Но План всегда бывает твёрже человеческих мечт.

* * *

Назавтра я попросила Петра Васильевича плотно зашторить окна, а потом самолично подоткнула ткань и кое-где приклеила её скотчем к откосам, создавая в зале насколько возможно плотную темноту. Включила свет. Повариха с кухни украдкой осенила себя знамением.

Сильно пахло тушёной капустой. К ней подавали ёжики в помидорах, и Пётр Васильевич уже с большим облегчением согласился, когда я напросилась сегодня обедать в школе. Дома у меня всё ещё были кошачьи подношения из мышиных трупиков и суп, закисший в волшебном Димином ящике: погода была пока недостаточно холодной, а пользовать его холодильник я всё-таки сочла неприемлемым.

Ученики сегодня стремились на задние ряды и выглядели порядком шокированными моим списком, но истязать их вопросами я пока не планировала.

Вместо этого я показывала ученикам свечу. Это была самая обычная свеча, не церковная, довольно толстая, порядком оплавленная, с потёками на боках.

— Кто хочет потрогать? — предложила я.

И, не дожидаясь энтузиазма — шансов его встретить было не очень много, — пустила свечу по рядам, а потом принялась спрашивать, кто и что может сказать о моей свече.

Она была тяжёлая. Белая. Из пчелиного вроде бы воска? С травами какими-то внутри. Формовая! — сообразил парень в растянутой горчичной кофте. «Примерно половина уже сгорела», — робко заметила картавая девочка.

Я ободрительно кивала.

— То, что вы сейчас сказали о моей свече, вы сказали о свече как о физическом предмете, — объясняла я, выставляя свечу на столе перед раздачей так, чтобы всем было хорошо видно. — Она материальна, её можно потрогать, подержать в руках, взвесить, кинуть в воду, разломать, забыть в дальнем углу шкафа на десять лет, чтобы паук свил вокруг свою паутину…

Я выключила свет, и ученики заморгали, зашуршали чем-то. Из-под штор всё-таки немного пробивалось солнце, и полной темноты не вышло, но для моих целей этого было достаточно.

Я поставила перед свечой фонарь и включила его. На щите закрытого раздаточного окошка появилась жирная тень и ещё несколько бледных, поменьше — от света из окна.

— Как и всякий предмет в мире, свеча существует одновременно в материальном мире и в мире духовном. Мы говорим, что реальность и эфир отражаются друг в друге. Вы пока не можете увидеть эфир, но сейчас вы видите свечу и тень от неё. Тень невозможно потрогать, её нельзя взвесить, её нельзя сломать. Примерно таково же и отражение предмета в эфире. Тень и отражения существуют вместе со свечой и меняются одновременно с ней. Теперь представьте, что я хочу, чтобы тень выглядела иначе. Что мне для этого нужно сделать?

— Погнуть свечу? — брякнул кто-то из самого дальнего угла.

Слава Богу, они всё-таки не все деревянные и инертные!

— Именно. Я могу, например, отрезать кусок свечи, — я чикнула ножиком, — и тень отразит это. Когда что-то меняется в материальном мире, эфир меняется тоже. Изменить тень довольно легко. Но что, если я хочу изменить свечу?

На этот раз все промолчали.

— Я могу просто взять свечу и сделать с ней что-нибудь. Снова чикнуть ножиком… но могу и изменить тень. Тень и предмет связаны неразрывно. Если изменится тень, предмет не сможет остаться таким же, каким он был. К сожалению, мы не очень-то умеем менять тени… но мы не бессильны в эфире. Работая над своей волей, мы можем научиться воздействовать на эфир. Тогда я могу изменить свечу на тонком, высшем плане, и она изменится в материальном мире. Например, вот так.

Мгновение сосредоточения — и моя свеча вытянулась вверх, завилась спиралью, согнулась и выпрямилась снова, а затем зажглась.

Кто-то ахнул, кто-то зааплодировал, поднялась волна любопытных носов, вытянулись шеи, а младшие ребята едва не полезли на столы в попытках разглядеть больше. В Дивноводном была всего одна служительница, и едва ли Вера Павловна показывала местным пустые фокусы.

— Так же, меняя тонкий план, мы можем лечить людей, или изгонять гостей, или менять погоду. Или, скажем…

Я завернула свечу в вопросительный знак. Разбила её трещиной, заставила ветвиться и сделаться похожей на раскидистое дерево, потом — собраться обратно в спираль, будто ничего и не было. Свеча подпрыгнула, повисла в воздухе. Я нырнула глубже в свою силу и позволила себе небольшую вольность: превратила свечу в маленькую хорошенькую птичку, пушистую и желтогрудую.

Птичка панически заорала. Я вздохнула и щелчком вернула её обратно в витую свечу.

— А можно так превратить человека?!

— А камни в золото?!

— А реку повернуть?!

Галдели младшие, конечно. Они ещё не умели бояться достаточно долго.

— Возможно, это умеет кто-то из магистров, — примирительно сказала я.

— А…

— Почти всё что угодно, — я произнесла это с нажимом, и поток вопросов прервался. — Почти всё что угодно можно сделать через эфир. Вопрос лишь в том, хватит ли на это твоей воли и твоей силы. А знаете ли вы, что определяет, будет ли то или иное изменение сложным или простым?

На этот раз они промолчали, только одна девочка что-то говорила себе под нос одними губами.

Я вздохнула, и покачала фонарём туда-сюда.

— Тень зависит не только от предмета, но и от источника света. Я могу сдвинуть фонарь и сделать тень короче… длиннее… больше… и если я посвечу вот так, сверху, от тени останется один только пенёчек. Теперь мне будет гораздо труднее сделать так, чтобы тень выглядела иначе.

Я поставила фонарь на место, и спираль свечи снова отразилась на стене.

— В эфире наш фонарь — это Божественный План. То, каким предмет был задуман, то, как должно быть. Некоторые изменения так противоречат Плану, что становятся почти невыполнимыми. Некоторые тени очень подвижны, и менять их легко. Тайное знание учит нас отличать одни от других, но, что ещё важнее, понимание того, как работают тени, помогает нам понимать и фонарь.

Тень снова заплясала на стене.

— Вы смотрите на тень, она слева от свечи. Значит, то, что на неё светит, справа, верно?

Столовая казалась заворожённой. Кто-то нарисовал защитный знак — интересно даже, что за гость привиделся ему в темноте.

— В эфире много огней, — продолжала тем временем я. Я снова поставила фонарь и зажгла свечу. — Каждый из нас излучает свет, в каждом из нас живёт своя искра. Когда на предмет светит так много всего, разобраться в тенях может быть совсем не просто. Божественный План не всегда легко постичь… А ещё есть тени, которые мы не умеем видеть.

— Огонь, — выдохнул кто-то.

Я улыбнулась. Свеча была зажжена, все могли видеть её пламя, я специально выбрала ту, что горит ярко. Но тень осталась просто тенью свечи — пламени в ней не было видно.

— Свет становится источником теней, но сам не имеет тени. Поэтому людям бывает так сложно почувствовать, кто они сами такие, — мы можем заметить лишь тени, которые отбрасываем сами. Потому через эфир невозможно повлиять на человеческую душу. Зато сама эта душа меняет эфир, и через это меняет весь мир вокруг.

Я накрыла свечу колпачком, погасила фонарь и щёлкнула выключателями. Электрический треск, гудение; зажглись лампы на потолке. Кто-то из школьников моргал по-совиному, кто-то смотрел на меня, не отрываясь.

— А вы покажете… ещё?

— Что именно?

— Как вы меняете!

Какие дети. Какая дыра это Дивноводное, если они не видели раньше такой ерунды. К своим четырнадцати, когда у нас в школе начались такие уроки, я не раз и не два видела работу служителей. Меня саму однажды исцелили эфиром: ко мне подошёл в травмпункте молодой парень в медицинском халате, взял меня за руку, а минуту спустя сказал, что она больше не сломана.

— Покажу, — милостиво согласилась я. — Что именно вы хотите увидеть?