Глава 6. Кедровый край

— Окна вам законопатить нужно.

— Думаете?

— Всё тепло выдует с такими щелями.

Вообще-то я его не приглашала. Это не в моих правилах — так уж навязываться соседям, к тому же с печью я более-менее освоилась, а кошка распугала всех мышей и теперь таскала мне то птичку, то крота. С утра, ещё до школы, я поставила томиться картошку, а по дороге обратно заглянула к Татьяне, которая добродушно отдала мне последнюю палку колбасы. Открыть банку с маринованными помидорами — вот и весь царский ужин, после которого можно без зазрения совести утопиться в книге.

Как легко догадаться, этому моему плану не суждено было сбыться. Потому что Дима постучал в мою калитку, когда я только успела снять сапоги; затем он с помощью взяточничества (мздой выступал кусок пирога с капустой) напросился на чай, и вот теперь объявил, что в доме нужно законопатить окна.

— Дому лет шестьдесят, как всей Солёной, он не перестраивался, — Дима будто не заметил моего скепсиса и невозмутимо прихлёбывал чай. — Окна рассохлись все. Их давно менять надо, но Быкова упрямилась, дом предков, дом предков… каждый год тут одеялами окна занавешивала.

— Как гостеприимно, — с иронией заметила я.

— А?

— Очень гостеприимно со стороны Дивноводного предложить мне вымерзающий дом.

— Да ну, вы не обижайтесь, Наташа. Можно же вас так — Наташей? Вы не обижайтесь. Это хороший дом, лучший из свободных в Дивноводном. На летнюю дачу вас не поселить ведь, а в гостинице… ну не дело это, месяцами жить в гостинице. Если попросите, мигом всё организуют, но поверьте на слово, в доме вам будет лучше. А окна законопатить — не проблема, это хоть сейчас можно начать, хотите?

Бородатый и улыбчивый Дима всё так же расслабленно хлебал мой чай. А я его, может быть, и не приглашала. Но в окна действительно дуло, пирог был вкусный, а ещё оказалось неожиданно приятно вот так просто разговаривать с человеком, который не косился бы на мои браслеты и не прятал бы в кармане кукиш — даром что этот жест не помогает ни от гостей, ни от инквизиторов.

Поэтому я, чуть помявшись, согласилась:

— Можно.

Я не смогла бы сказать однозначно, был ли это ответ на первый вопрос или на второй. Но Дима явно обладал чисто мужским умением понимать слова собеседника так, как ему это нравилось; возможно даже, в его голове я согласилась не только на окна и короткое имя, но и на что-нибудь ещё.

Это было неприятно… ну, скажем… примерно на три из десяти. Или, может быть, даже на два с половиной. И примерно на три с половиной из десяти — приятно. Возможно, эти шкалы нуждались в дополнительной калибровке.

Именно этим — уточнением оценки своих эмоциональных реакций — я и занималась, пока Дима мыл чашки и тёр в таз хозяйственное мыло. Потом он притащил из своего дома целую перевязанную бечёвкой пачку газет, я освободила стол от книг и фарфорового тигра, и мы принялись рвать листы на ошмётки и топить их в мыльном растворе. В полученное безобразие Дима иногда с важным лицом тыкал вилкой.

— «Новости Кедрового края», — зачитала я.

И развернула выпуск. В газете — под названием было указано, что она выходит еженедельно по субботам — был всего один лист, причём немалую его часть занимали обведённые жирной линией рекламные объявления. Между рекламой кое-как теснились заметки: на первой полосе была объёмная статья про туристический налог, ниже шёл список предельных сроков охоты и перечень животных, запрещённых к добыче, а на обороте — четыре некролога.

— Это местная, — с готовностью пояснил Дима, методично расчленяя многостраничную «Объясняем на пальцах» за август. — Её издают в Водопойном, это дальше по трассе, за здравницей.

Я слышала про Водопойное — это был городок к северу, больше всего известный лимонадной фабрикой.

— Почему «Кедровый край»?

— Потому что у нас здесь кедры, — Дима сказал это так, будто я спросила что-то очень глупое. — Весь север области, от реки Поперечной и до Шонь-Цы — это Вейтари, Кедровый край.

Я поймала себя на том, что прикусила свёрнутый в трубочку обрывок газеты, и поспешила порвать его помельче и скинуть в таз.

Забавно, как Дима мешал названия — наши с совсем непривычными. «Шонь-Цы» — это был, наверное, Хвойный хребет. Местность «Вейтари» никак особенно не называлась: Силинская область не могла похвастаться населением и не делилась на более мелкие куски.

У реки Поперечной наверняка тоже было какое-нибудь такое имя. Чужое.

Я спросила — и ожидаемо услышала новый странный набор звуков:

— Чашанька. То есть, Чашань. Чашанька — это уже немного по-нашему, вроде как нежно.

— А Чашань — это по-вейски?

— Угу.

— Они живут здесь?

— В Дивноводном? В Дивноводном живёт шаман, его зовут Уэмо. Но он безобидный.

— А кроме него? Другие вейцы?

— Не в Дивноводном, — Дима пожал плечами, закатал рукава и принялся руками мять газетно-мыльную жижу в тазу. — В лесах есть поселение, это неблизко. Они приезжают, продают пушнину, дичь и костяные фигурки, покупают лекарства, инструменты, тапочки резиновые… нечасто. Раньше к ним летом студентов таскали, что-то там они изучали.

Студенты были, наверное, историками или культурологами, что-нибудь в этом роде. Малых народов, всё ещё не влившихся в современную жизнь, оставалось немного. Скоро и вейцы совсем смешаются с местными, сломленные притяжением резиновых тапок.

— А ваш шаман, — медленно произнесла я, будто только что придумала этот вопрос, — что он умеет?

Дима удивился:

— Я-то откуда знаю? Что-то, говорят, умеет… погоду вроде предсказывает. Наташа, а у вас ножницы есть? Вы достаньте, пожалуйста. И порежьте пока во-о-от такими полосами… поклеим поверх щелей потом. Хорошо?

* * *

С окнами мы возились до глубокого вечера, и назавтра Дима грозился продолжить: заделывать щели нужно было ещё и снаружи, сами рамы промазать парафином, а в особенно возмутительные щели влить его шприцом. Ещё Дима пообещал найти замазку, чтобы пройтись по стыку рамы и стекла.

— У вас же пациенты, — укоризненно сказала я. — А это всё совсем не к спеху…

— Да какие пациенты? Не каждый день же у нас болеют, тьфу-тьфу!

Тогда я наконец сообразила, что Диме — как и многим другим местным — просто нечем было заняться в несезон. Это летом здесь приезжие, воды, ванны, назначения — хватает работы не то что для фельдшера, наверняка ещё из города приезжает какой-нибудь клиницист. А зимой, когда во всём Дивноводном полторы с чем-то сотни человек, лечить кого-то нужно далеко не каждый день.

Поэтому, видимо, вместо людей Дима временно лечил мои окна. Впрочем, мне определённо не на что было жаловаться.

Интересно всё-таки, сколько ему лет. Он закончил училище, наверняка практиковался в городе, уверенно работал здесь — ему никак не может быть меньше двадцати четырёх… но выглядел Дима, пожалуй, старше, ближе к тридцати.

— Спокойной ночи? — сказал он, как-то неуверенно обернувшись в дверях.

— Доброго вечера, — чинно ответила я. — Спасибо вам большое за помощь, Дима! Мне очень повезло, что вы оказались моим соседом.

Он хмыкнул в бороду, усмехнулся и ушёл в тёмную ноябрьскую ночь.

Я ещё постояла на веранде, чувствуя через эфир, как светлое пятно выходит за калитку, проходит несколько метров до соседних ворот и поднимается в дом.

У Димы было улыбчивое, мягкое лицо. С хозяйством он помогал как-то очень естественно, будто это совершенно ничего не стоило и моими окнами он занимался от большой скуки. Конечно, он был куда приятнее Зои Игнатьевны; вместе с тем, меня начинало немного тревожить такое внимание.

Может ли быть, что он преследует какие-то свои цели? Старается вызвать мои симпатию и доверие, чтобы получить от этого какие-то выгоды? Может быть, ему нужно отвлечь моё внимание от каких-то своих дел, неодобряемых Учением, или же он надеется на мою помощь? Пока что, правда, он упоминал только знаки в павильоне с ваннами — а этим я занялась бы и так, по просьбе любого жителя Дивноводного, даже совершенно незнакомого.

Может быть, было что-то ещё, что он планировал попросить «по-дружески».

Я пообещала себе быть осторожнее и внимательнее вслушиваться в досужую Димину болтовню. Потому на следующий день мои подозрения только усилились: около одиннадцати утра Дима появился за моей калиткой в одном только пушистом свитере — день был неожиданно тёплым, — опёрся на забор и наблюдал с улыбкой, как я натягиваю сапоги и запихиваю косу под шарф.

— Доброе утро, Наташа. Ловите!

Я не поймала. Даже не пробовала ловить: такие глупые рефлексы из будущих инквизиторов выбивают не позже шестой ступени. Мало ли какой дрянью может кинуть в тебя одержимый! Наставники подлавливали нас на вполне невинных, хоть и неприятных вещах, вроде разваливающихся в ладонях навозных комьев. А вот гость мог швырнуть нечто гораздо, гораздо худшее.

Дима посмотрел на меня с удивлением — даже брови поднялись. Я хмуро пихнула брошенный предмет носком сапога. Он не взорвался, конечно, просто покатился по дорожке.

Это была шишка. Самая обычная шишка, хоть и очень крупная — я не видела таких больших раньше. На всякий случай сверившись с эфиром и увидев в слоях только тусклую светлую искру, я взяла её в руки и покрутила.

Шишка с трудом помещалась в ладони и казалась почему-то тёплой, словно напиталась летним солнцем и всё ещё хранила его в себе.

— Это кедровая, — сказал Дима, так и не отклеившись от забора. — Идёте на службу?

— Конечно, — я снова поправила шарф и сунула шишку в глубокий карман шерстяного платья. — Вы тоже?

— Конечно, — в тон мне ответил Дима и приглашающе подал руку.

Его глаза смеялись, как будто я чем-то очень его развеселила. От этого моя выпестованная годами службы паранойя топала ногами и звонила в самый главный колокол здания нашей Ложи. Я кое-как утрамбовала её в желудке — это было нисколько не проще моей борьбы с капризной косой, — и вышла за калитку.

— По-правильному наш кедр называется сосной, — рассказывал Дима по пути к церкви.

И, откровенно выпедриваясь, назвал этот самый местный-кедр-который-на-самом-деле-сосна тремя словами на латыни.

В остальном в кедре не было ничего такого уж примечательного. В глубине леса есть кедры, которым несколько сотен лет, но вблизи к Дивноводному таких никто не знал. Орехи местным разрешалось собирать без ограничений, только делать это нужно было не раньше осени, чтобы не ранить деревья срывом незрелой шишки; правда, этим и занимались разве что пара упрямых старух, которым больше нечем были заняться. Они говорили, будто отвар хвои помогает при простудах, слабостях и сердечных болезнях, а ядра кедровых орешков толкли в пыль и смешивали с травами и мёдом, чтобы получить терпко-сладкие конфетки, от которых дети болели реже и лучше учились.

А шишка была тяжёлая. Я всё крутила её в кармане, перебирая чешуйки. Интересно, хватило бы этой шишки, чтобы накормить всех моих школьников? Может, так они поняли бы из Беседы хотя бы четверть.

* * *

На службе читали Урок о святителе Максиме Говорящем, служившем исцелением. Около тысячи лет назад он вынес Тайное знание за пределы своего братства, чтобы лечить простых людей без оглядки даже на их веру; за это его исключили из числа посвящённых и пытали калёным железом, а потом — замуровали в крепостной стене, где он скончался от жажды несколько суток спустя.

Урок этот читали часто, я слышала его много десятков раз и помнила все его символические обороты, даром что неопытный чтец не всегда умел правильно их озвучить. Обсуждение Вера Павловна провела достойно, не запнувшись ни разу и не смешавшись даже в ответ на весьма каверзный вопрос о том, почему же Максим, могущественный целитель, не мог поддерживать в себе жизнь дольше.

Откровенно говоря, слушала я вполуха. Меня немного оправдывало то, что я старалась следить за слушающими. Их было много — по головам я насчитала сто двадцать четыре человека, что примерно соответствовало числу жителей от десяти лет и старше. Были здесь и Андрей Андреевич, и Татьяна, и Светочка, и многие другие, знакомые мне только на лицо люди. Предсказуемо не обнаружилось вейского шамана Уэмо — но если помимо него и были люди, пропустившие еженедельную службу, то их не было много.

— Хочу вас кое-куда пригласить, — хитро сказал Дима, когда я только поднялась со стула. — Вы ведь едите мясо?

С учётом того, что он наблюдал, как я покупаю у Татьяны шмат свиного сала, этот вопрос явно был задан из вежливости.

Я смотрела на него немного хмуро, в упор. И Дима сдался:

— Сегодня у Зыковых собираются, Борис Евгеньевич угощает оленем.

Как я поняла из разговоров в магазине, в Дивноводном почти не охотились, и глубоко в лес никто не ходил. Летом здесь находилось достаточно другой работы, куда более прибыльной, а зимой человека в лесу поджидает немало угроз. Добытый олень был, наверное, редким событием.

— И что же — всех подряд?

Дима пожал плечами:

— Здесь принято дружить с соседями.

Мы вышли из церкви. В глаза ударило солнце — почти все деревья уже стояли голые, только кое-где держались упрямые полулысые липы и темнела хвоя. Тихо… в тонких слоях — только покой и благостность.

— Наташа? Идёмте?

Я моргнула, выныривая из эфира.

— Да, да. Конечно. Извините, я немного отвлеклась.

И я послушно положила руку на его локоть. Не идти было бы не вежливо, тем более что служителю не следует ставить себя над прихожанами.

Люди со службы понемногу расходились, и человеческий поток действительно не разбивался на десятки ручейков, как неделей ранее, а лился и лился в сторону Четверговой улицы.

— Что они с ним будут делать? — скованно спросила я по пути. — С оленем.

— Жарить, — невозмутимо ответил Дима.

К моему облегчению, никакой окровавленной оленьей туши во дворе Зыковых не было. Борис Евгеньевич — тщедушный на вид усатый дядька, так и пышущий охотничьей гордостью, — хвастался, что заметил рогатого там, где пересекаются ручей и тропа к ключу Сой-Ань.

— Иду — а он смотрит на меня своими глазищами!..

Борис Евгеньевич не ходил в лес без ружья и с армейских времён славился точностью выстрела, так что судьба неосторожного оленя была предрешена.

Добыт зверь был ещё в пятницу. Потом его приволокли в посёлок, спустили кровь, разделали, а мясо частью отправили сушиться над сосновой щепой, частью — в заморозку, а частью вымачивали в здоровой бадье. К седмице Борис Евгеньевич накрутил из своей добычи деликатесов и теперь хвалился ими перед соседями.

— Печёночка в жиру, — любовно говорил он, устраивая шампуры над огнём. — Вы посмотрите, кусочки один к одному, а запах, м-м-м…

Во дворе пахло кровью. Я имела дело с разделкой животных — когда твоя родня держит ресторан, невозможно ни разу в жизни не столкнуться с полутушей коровы, сверкающей на тебя из темноты осколками хребта, — но это совсем не значит, что мне это нравилось.

— Сутки вымачивал, чтобы без горечи!..

Уличный очаг у Зыковых тоже был на загляденье: большой, круглый, с монструозной решёткой. На длинный стол притащили хлеб и мелко порезанный лук, хозяйки раскладывали по мискам солёные огурцы и мочёные грибочки, а тётя Нонна, у которой я брала яйца, принесла странного вида желтоватый рулет. Ставили и бутыли, графины, Зоя Игнатьевна приволокла сразу две трёхлитровые банки с яблоками в сиропе.

Дима попросил миску и высыпал в неё ядра кедровых орехов, заявив, будто они «от нас с Наташей».

— Но это не мои орехи, — негромко сказала ему я.

— А какая разница?

Я смешалась.

Олень оказался весьма хорош собою: жестковатый и с лесным душком, как любая дичь, он был приготовлен умело и с очевидной любовью. Почему-то особенно хорошо олень шёл с маринованным чесноком и под охотничьи байки Бориса Евгеньевича, который — якобы — той весной голыми руками отбивался от медведя.

За забором, буквально в нескольких шагах, был сделан небольшой фонтанчик. Четверговая улица начиналась почти от самой церкви и была близка к более богатой, гостевой части Дивноводного, и сюда даже дотянули трубу от скважины. Фонтанчик был слегка покосившийся, а бронза постамента вся покрылась зеленью, зато вода лилась чистая, солёная и такая ледяная, что сводило зубы.

— Не замёрзнет? — спросила я, задумчиво перекатывая во рту кисловато-металлический вкус. — Трубы же порвать может.

— Перекроют, как совсем заморозит, — охотно подтвердила незнакомая женщина и тут же подставила под струю свою кружку. — Водица дивная!

— Дивная, — согласилась я.

Потом на подоконник вспрыгнул какой-то парень с гитарой, кто-то захлопал, забренчали струны. Песен я не знала, но все они были бойкие и быстрые. Пара девчонок даже сплясала под общий хохот, а я всё отступала и отступала к забору, пока не упёрлась в него совсем.

— Проводить вас домой? — Дима возник рядом тут же, будто только того и ждал.

Кажется, он вовсе не сводил с меня взгляда всё это время.

И тогда я всё-таки не вытерпела:

— Дима. Что вам от меня нужно?

Он посмотрел на меня удивлённо. Я вздохнула и повторила:

— Вы приходите ко мне каждый день, принесли шишку, привели на праздник. Что вам нужно?

— А вы не понимаете?

— Не особенно.

Несколько мгновений он просто разглядывал моё лицо, внимательно и будто надеясь, что я признаюсь, что шучу. А потом рассмеялся. И смеялся долго, искристо и весело, пока я неловко крутила шишку, не понимая, куда деть руки.

— Провожу вас, — постановил Дима, всё ещё посмеиваясь. — Не переживайте, Наташа. Я не кусаюсь, честное слово!

И он опять засмеялся.