31 августа
Мучительные дни потихоньку сменяли друг друга. Всё было довольно мирно. С Артёмом она ограничивалась фразами «да», «нет», «не знаю» и вообще не затрагивала тему их отношений и чувств. Это было непросто из-за его постоянного присутствия в её жизни, а также из-за того, что она безумно нуждалась в его поддержке, в его ободряющем тёплом взгляде, в его успокаивающих объятиях. Но девушка заставляла себя быть подобно роботу, установленному на одну программу — забота о сыне — и автоматически отбрасывающему любые другие мысли, посещающие голову.
До пересадки оставалось всего пару дней, и это тоже спасало, поскольку занимало большинство её мыслей. Она ожидала её скорейшего проведения, но одновременно безумно боялась её, боялась возможных осложнений и иногда даже из-за этого хотела оттянуть назначенный день.
К тому же они вернулись в привычный больничный бокс, где Тёма проходил специальную подготовку — кондиционирование, и поскольку из-за усиленной дозы химиотерапии он чувствовал себя плохо и часто капризничал, то у неё не было времени лишний раз думать о ком-то, кроме него, и беспокойным мыслям некогда было путаться в голове. Оттого эти мучительные дни не были наполнены выяснением отношений.
Ксюша сидела у кроватки сына и смотрела на него в полумраке комнаты. Её смена дежурства у его кроватки подходила к концу и надо было уже будить Артёма. Она обернулась и, взглянув на его лицо в отблеске ночника, улыбнулась краешками губ. Во сне он был таким милым, что она не стерпела и, тихонько подойдя к нему, присела возле кровати, где он спал. Она оказалась так близко, как когда-то давно, когда делила с ним одну кровать. Почему-то вспомнилось то последнее утро, когда она смотрела на него спящего, собираясь уходить навсегда. Стало так грустно, так обидно, что, уверенная в своей правоте на сто процентов, она совершила самую большую ошибку в своей жизни. Смахнув заскользившую по щеке слезинку, она вдруг почувствовала непреодолимое желание его поцеловать и стала приближаться к его губам с отчаянно бьющимся сердцем. Его губы были мягкими, тёплыми и пахли мятой. Она почувствовала, как он вздрогнул, стал резко подниматься, и они ударились лбами. Ксюша вскочила на ноги, потёрла ушибленное место и услышала его недоумённый голос:
— Что ты делала?
Застигнутая врасплох, она жутко покраснела, но он не видел, как горят её щеки, из-за полумрака, и она несказанно радовалась этому. Она чувствовала себя так противно, как будто совершила что-то противозаконное, и единственным желанием сейчас было исчезнуть, но, поскольку это было невозможно, она заставила себя честно ответить ему:
— Я поцеловала тебя! Мне сложно быть с тобой рядом…
— Ксюша, мы обсуждали это!
— Но я люблю тебя! — тихо выдохнула она.
— Научись себя контролировать, — бесстрастно ответил он, вставая с кровати и тоже растирая ушибленное место. — Мы не можем не встречаться, у нас общий сын! Мы должны научиться быть просто друзьями!
— Мы не можем быть просто друзьями! Между нами было и будет всегда гораздо больше, чем дружба! — в отчаянии воскликнула она, тут же ругая саму себя за то, что не может держать язык за зубами и опять унизила себя, признаваясь в своих чувствах, но, не в силах уже остановить поток своих мыслей, выплеснула на него все, что в ней накопилось — Я, даже не касаясь тебя, ощущаю твоё присутствие кожей. Даже не видя тебя, чувствую твоё появление. Стоит мне закрыть глаза — я вижу твоё лицо, как будто ты предо мной! Я люблю тебя! Люблю, как раньше, до кончиков пальцев… И это сильнее всего! Сильнее времени, обстоятельств, событий, ошибок… И я знаю, что ты чувствуешь то же! Просто ты зол на меня и не хочешь признаваться в этом.
— Ты не думала, что последним поступком ты убила то чувство, что было гораздо больше, чем дружба? — мрачно спросил он, не глядя на неё.
— Я знаю, что виновата! Я знаю, что была неправа, но…
— Я не хочу больше об этом! Ложись спать, а я посижу с сыном!
Ксюша хотела посмотреть в его глаза, но он подошёл к кроватке, и ей не осталось ничего, как сделать то, что он говорил. Она послушно легла и, отвернувшись от него, тихо заплакала.