Глава 21. В темноте

– Рита! – сквозь темноту и дикий страх мне мерещится чей-то голос. Он эхом разносится по оврагу и заставляет сильнее сжиматься от пожирающей сознание боли.

Я не хочу, чтобы меня нашли!

Я больше вообще ничего не хочу!

Крепче обхватываю руками колени и продолжаю раскачиваться из стороны в сторону, сидя на сырой земле. Мне всё равно, что вокруг неизвестность, а белоснежные кеды вязнут в какой-то жиже. Мне не жалко мантию, что разодрана в клочья и наплевать на горящую от пощёчин кожу. Я даже больше не чувствую боли, что сковала всё тело. Её с лёгкостью вытеснила другая. Та, что разрывает душу от безысходности и понимания собственной никчёмности. Им удалось меня сломать. Меня больше в принципе не существует!

– Морено! – и снова этот голос. Искажённый расстоянием и заглушаемый бьющими по вискам воспоминаниями, он кажется мне смутно знакомым. А потому пугает только сильнее: я не боюсь остаться в этом овраге навсегда, меня до чёртиков страшит жалость в глазах окружающих.

Дрожащей ладонью провожу по волосам, точнее, по тому, что от них осталось. Из милой куколки я вмиг превратилась в посмешище, уродину, что своим видом теперь способна напугать любого. Мне самое место здесь, в непроглядном лесу, в темноте, вдали от нормальных людей. Пропускаю сквозь пальцы жалкие остатки волос. И если вдоль висков они хоть как-то зацепляются за содранную в кровь кожу, то колючий «ёжик» на затылке выклёвывает остатки самообладания. Я снова плачу. Понимание, что я бессильна повернуть время вспять и что-то изменить, напрочь отбивает желание жить.

– Рита! – надрывный возглас вдалеке несметным полчищем мурашек проносится вдоль позвоночника. Этот голос, такой знакомый, сейчас пропитан болью и отчаянием. С силой затыкаю руками уши, а носом утыкаюсь в колени: я не отзовусь!

Обессилев от слёз, закрываю глаза, позволяя зловещей темноте ночного леса смениться липкими воспоминаниями. Я вновь и вновь ощущаю на себе грязные руки подонков, слышу их гнилые шутки и едкие оскорбления. Мою голову снова и снова обжигает острая боль, а слух пронзает ни с чем несравнимый звук отрезаемых тупым ножом волос. Под самое основание аккуратного хвоста. Всё остальное в тумане. Мои крики. Их удары. Жестокий смех. Слёзы, застывшие в горле. Кровь на губах. Порезы на ладонях. Грубое столкновение в овраг. И кромешная темнота.

Я так хочу, всё это забыть.

Открыть глаза и оказаться дома. Чтобы рядом папа. Его нежные и крепкие руки. Сейчас мне так сильно нужны его объятия и тихое «всё будет хорошо», даже если это не так!

– Рита! – моё имя, эхом разлетающееся в тиши, тонет в крупных каплях дождя, так некстати начавшегося. Задираю голову к небу. Мутному. Чёрному. Оно, как и я, больше не сияет. Мне трудно дышать. Лёгкие, натуго стянутые колючей проволокой из отчаяния и боли, отказываются работать. Тело, налитое свинцом, ощущается сейчас чужим и недвижимым. Мне хочется выть от раздирающей душу несправедливости, но всё, что могу, – безмолвно открывать рот и ловить хлёсткие капли.

Становится не на шутку холодно. Сырость на дне оврага разрастается с каждой секундой. Огромные капли с грохотом приземляются на листья деревьев и мою воспалённую кожу. Там, на поляне, сейчас в панике все начинают разбегаться по машинам, наспех скидывая вещи и убирая со столов. Убеждена: в суматохе обо мне не вспомнит никто. И, наверно, это к лучшему.

От холода и дикого страха начинает трясти. Дождь, стекая по листьям, побуждает лес просыпаться. Всё вокруг трещит, скрепит и, кажется, шевелится. Зажмуриваюсь и тихо, почти про себя, начинаю напевать глупую детскую песенку. Иначе рехнусь, сойду с ума от страха!

Внезапно что-то мокрое и холодное касается моей щеки. Это не дождь, не сорвавшийся с дерева лист. Это что-то живое! Зверь! Дикий! Голодный! От ужаса вскакиваю и начинаю визжать навзрыд. Ногами топчусь на месте: бежать нет сил, да и смысла особого тоже. Догонит. Загрызёт. Кеды утопают в грязи, по лицу струятся ручейки холодного дождя. Открываю глаза, но в темноте ничего не вижу, только чувствую, как "оно" дышит, как обнюхивает меня, а затем громко лает и жадно вылизывает горячим языком.

– Марс, это ты, малыш? – спрашиваю робко, шёпотом, несмело протягивая руку к монстру.

Пёс трётся рядом, скулит, облизывает мои израненные пальцы, пытается поделиться своим теплом и радостью. Ему без разницы, как я выгляжу, он просто счастлив меня видеть.

– Выключи! – ору не своим голосом, стоит вдалеке заметить мелькание фонарика. В том, что следом за псом идёт его хозяин, не сомневаюсь. – Сальваторе, выключи свет! И проваливай отсюда!

– Рита! – и снова этот голос, пронизанный неподдельной болью. Теперь узнаю его и от ужаса пячусь назад. Что может быть страшнее унижения? Только унижение, помноженное на едкие шутки Сальваторе! Я не хочу, чтобы он видел меня такой! Только не он!

– Не подходи! – шиплю, запинаясь о коренья. – Убирайся!

Вик покорно выключает свет, но сквозь темноту всё равно подходит ближе.

– Ну, давай! Оскорбляй! Говори, какая я дура! Эгоистка! Дрянь! Ты же за этим меня нашёл? – задыхаюсь от слёз и продолжаю пятиться, хотя и понимаю, что глупо. – Чего молчишь, Вик? Выискиваешь слова побольнее? Не утруждайся! Больнее уже просто некуда!

Под ногами липкая грязь смешивается с хрустом дряхлых веток. Марс суетливо снуёт по сторонам. Я ничего не вижу. Только чувствую, что Вик становится всё ближе. Мурашками по коже ощущаю его взгляд. С каждым вздохом всё сильнее лёгкие заполняются его запахом. Мне так хочется, чтобы он ушёл! Просто развернулся и оставил меня одну! Я не выдержу его насмешек! Не переживу жалости во взгляде! Но ему нет никакого дела до моих желаний! Вик без спроса хватает меня за плечи и резко, с необузданной мощью прижимает к себе.

– Я так боялся тебя не найти, – шепчет тихо, не обращая внимания на мои отчаянные брыкания.

– Не трогай меня! Пусти! – каждая клеточка тела вспыхивает в порыве освободиться.

– Не могу! Не проси! – сжимает сильнее, терпким голосом проникая в сознание. – Прости меня, Рита! Умоляю, прости!

Носом упираюсь в мягкую ткань толстовки на плече парня, отчётливо ощущая, как бешено, неимоверно бешено, колотится его сердце, как стальная грудь высоко вздымается с каждым вздохом.

Глубоким.

Тяжёлым.

Вик больше не говорит ни слова. Согревает собой. Даёт мне время привыкнуть. Успокоиться. И это помогает. Я уже не пытаюсь вырваться, убежать. Вдыхаю его такой знакомый аромат и буквально на мгновение забываюсь. Пусть это не объятия отца, но сейчас они – всё, что мне нужно. Та самая необходимая кроха человеческого тепла, заботы, поддержки, что не даёт окончательно отчаяться.

Но ничто не длится вечно. Убедившись, что я немного пришла в себя, Сальваторе отстраняется, перехватывая в ладони моё лицо. Его пальцы скользят по щекам, а горячее дыхание ласкает кожу.

– Что они с тобой сделали? – шепчет Вик, кончиком носа касаясь моего. Только сейчас замечаю, как подрагивают его руки, как рвано и шумно струится воздух при каждом его выдохе.

– Ничего, – мотаю головой. Я не хочу вспоминать. Не хочу рассказывать. Не хочу его жалости! Не хочу! Слёзы вновь обжигают глаза, непроходимым комком застревая в горле.

– Ты врёшь, – злится Сальваторе, упорно стирая влагу с моего лица. – Не надо. Прошу. Я хочу помочь.

– Мне уже никто не поможет, – смеюсь сквозь неуёмные слёзы. Как хорошо, что здесь темно! Мне повезло, что небо сегодня низкое и мутное! Вик не может видеть, какой я стала, какой сделали меня эти уроды.

– Я помогу, слышишь! Только скажи! Я должен знать, что с тобой всё хорошо! Что они не причинили тебе вреда, понимаешь? – Вик напряжён, напуган, обеспокоен. Он ещё ни о чём не догадывается и всё ещё думает, что держит в руках хорошенькую куклу. Дурак! Если бы он только знал, что утешает чудовище!

– Со мной всё в порядке, – бессовестно вру.

Уже с рассветом я стану изгоем даже для своих. Представляю, как дома все начнут неловко отводить взгляд, чтобы не выдать бессильной жалости. Как Дани брезгливо отвернётся, а все в округе станут тыкать пальцем и смеяться в спину. Особенно Сильвия. Эта дрянь добилась своего: теперь я никогда не встану у неё на пути, больше никто не посмотрит на меня с восхищением.

Всё, что у меня осталось, – это несколько минут рядом с Сальваторе, пока тот не врубит фонарь и первым не отшатнётся в ужасе. Наверно, поэтому не противлюсь, когда пальцы Вика ненароком касаются моих губ: мне так больно прощаться с собой прежней. Не отпрыгиваю, когда Сальваторе проводит по моим рукам, сжимая изодранные и замёрзшие ладони своими. Не шевелюсь, пока парень стягивает с себя толстовку и в темноте неловко пытается натянуть ту поверх рваной, напрочь промокшей мантии. И даже благодарна ему за капюшон, большой, бесформенный, пропитанный им самим, который Вик бережно натягивает мне на голову, чтобы укрыть от дождя.

– Ты вся дрожишь, – Сальваторе с новой силой прижимает меня к себе. Его тонкая футболка насквозь промокла, а ноги, как и мои вязнут в жидкой грязи, но Вик словно не замечает этого: трепетно делится своим теплом, напрочь забывая о себе.

– Мне холодно, – стыжусь признать истинную причину.

– Тебе больно, – поправляет Сальваторе. – И страшно! Ты боишься мне открыться, а я не знаю, как тебе помочь.

– Не выдумывай, я просто заблудилась! – отчаянно вру, жадно тыкаясь носом в его футболку. Быть слабой рядом с Виком мне не приходилось.

– Серьёзно? – по голосу слышу, что не верит. Своими сырыми кудряшками щекочет мой лоб, а ладонями скользит вдоль спины, медленно подбираясь всё выше и выше. – Поэтому попросила выключить свет? Поэтому забилась на дно оврага и молчала, чтобы тебя не нашли? Господи, Рита, я же чуть с ума не сошёл!

– Что ты пристал? – начинаю нервничать. Вик так ловко загнал меня в угол, так настойчиво ищет правду, так умело побуждает меня её открыть. А ещё эти его ладони, что сквозь капюшон гладят по голове, утешают и всё сильнее запутывают. Мне так хочется ему довериться, но, боже, как сложно сделать первый шаг.

– Глупая, неужели не понимаешь?– Сальваторе вспыхивает в ответ и резко выпускает из плена своих рук. Лишая опоры, тепла, крепкого плеча – всего сразу! Вокруг тут же сгущаются холод и темнота. А ещё сводящее с ума одиночество. Оно верно станет моим постоянным спутником в ближайшее время, но сейчас я к нему не готова, а потому не узнаю свой голос – кричу:

– Не уходи! – срываюсь в слёзы, но всё же признаюсь: – Мне страшно, Вик! Как никогда! Обними меня, пожалуйста!

Дёргаюсь по грязи ему навстречу, не замечая, как с головы слетает капюшон, и выдыхаю, почувствовав под ладонями мокрую ткань его футболки, под которой всё так же по сумасшедшему бьётся сердце. В этой темноте его стук для меня сродни маяку, лучику надежды.

– Никогда, – шепчет с горечью в голосе. – Не уйду. Не отпущу.

Вик исступлённо прижимает к себе. В попытке успокоить одной рукой начинает гладить меня по спине, второй же запутывается в волосах, всё крепче притягивая к своей груди. Замираю. Вот и всё. Сейчас он всё поймёт. Отшатнётся. Завалит вопросами и обязательно включит свой чёртов фонарик. Мой лимит на его тепло исчерпан.

Я почти не дышу. Отсчитываю мгновения «до». Но ничего не происходит. Сальваторе словно не замечает, что вместо волос на моей голове бесформенные пакли и залысины.

Я не знаю, сколько мы так стоим посреди оврага. В кромешной темноте и тишине, лишь изредка нарушаемой фырканьем Марса и стуком дождя по широким листьям. Замёрзшие. Избитые. Потерянные. Вик не отходит от меня ни на секунду. Продолжает гладить и тяжело дышать. А я боюсь пошевелиться, зачем-то сохраняя в памяти каждое мгновение.

– Расскажи мне, – просит тихо, когда сил стоять уже просто не остаётся. – Кто это сделал?

– Я их не знаю, – слова даются с трудом. – Точнее, не видела, а голоса мне незнакомы. Кроме одного.

– Сильвия?– догадывается Вик.

– Да, – выдыхаю, вновь ощущая ручейки постыдных слёз на щеках.

– Они били тебя? – уточняет Вик, напрягаясь всем телом.

– Да, – мой ответ тонет в его глухом стоне, а я – в тугом кольце рук.

– Они тебя… – Сальваторе боится собственных мыслей. Сжимает меня всё сильнее, не оставляя между нами ни миллиметра, и не решается даже вздохнуть. А мне по-настоящему становится страшно. Я только сейчас понимаю, что всё могло закончиться гораздо плачевнее.

– Нет! Нет! Нет!– качаю головой, насколько это возможно в тугих тисках его рук, а затем ладонями касаюсь его лица. Мокрого от дождя, немного колючего и до безумия напряжённого. – Со мной всё хорошо! Ну, почти!– тут же поправляю саму себя.

– Они за всё ответят, я обещаю, – Вик перехватывает мои ладони своими и подносит к губам. Дышит на оледенелые пальцы, пытается согреть, хотя сам дрожит не меньше моего.

– Это не вернёт мне волос.

– Они отрастут. Рита, это ерунда, – носом затрагивает пальцы на моих руках.

– Ерунда? – не могу поверить, что он говорит серьёзно.

– Ерунда! – твёрдо кивает, губами прикасаясь к моим рукам. – Ты жива, ты цела, ты рядом – это главное.

– Я стала уродиной, Вик, – хочу отдёрнуть руки, но Вик не выпускает.

– Неправда, – шепчет сдавленно, словно борется со слезами. – Ты просто сменила образ. И что-то мне подсказывает, что он нисколько тебя не испортил.

– Ты так говоришь из жалости! – я всё же вырываю ладони из его цепких лап.

– Глупая, – Вик тут же хватает меня за плечи. – Я жалею только об одном, что отпустил тебя с Толедо на этот чёртов выпускной. Пойдём, пора выбираться!

– Нет! – Марс вскакивает от моего внезапного крика и принимается скулить. – Я не вернусь туда! Не могу! Не проси!

Меня начинает трясти от одной только мысли, что кто-то увидит меня такой. Я не готова! Не сейчас!

– Уверен, все уже разъехались, – не отступает Сальваторе. – Здесь оставаться глупо и опасно. Ты простынешь, Рита!

– Нет, нет, нет! – продолжаю упираться. И пускай умом понимаю, что Вик прав, дикая паника внутри берёт верх.

– Хорошо! Хорошо! Пусть будет по-твоему! – пытается угомонить меня Сальваторе. – Здесь неподалёку озеро и охотничий домик, в котором отмечали окончание зимы, помнишь? Мы можем переждать ночь там, а утром вернуться в город.

– Ладно, – сейчас я согласна на всё, лишь бы никто больше меня не видел. – Только обещай не смотреть на меня!

– Не могу, – Вик бегло целует меня в лоб и, чувствую, смеётся надо мной. – Я не могу не смотреть на тебя, Рита!

– Тогда хотя бы не смейся надо мной, – растерянно бормочу в ответ.

– И не собирался! Подожди секунду! – Сальваторе отпускает меня и начинает копошиться в рюкзаке. – Сейчас я включу фонарик – иначе далеко не уйдём. Не бойся, ладно? И держись за меня крепче.

Ночную темноту тут же пронзает тонкий луч света. Марс начинает суетиться возле ног, мечтая о сухом и тёплом ночлеге. Вик крепко держит меня за руку и уверенно тянет за собой.

– Всё будет хорошо, Рита! – обещает он и делает шаг в темноту. А я? Я ему верю.