Глава 33. Я не вернусь.

– Я подожду тебя здесь, – надув щеки, Анхель медленно выдыхает, а после грузно садиться на стул возле сестринского поста. – Уверен, вам и без меня найдется о чем поговорить.

Молча киваю и, кусая губы, иду вдоль мрачного коридора к приоткрытой двери возле окна. Палата Мики – самая последняя.

Легкие раздражает больничный воздух, пропитанный насквозь лекарствами, стерильной чистотой и человеческой болью. С каждым новым шагом становится тяжелее дышать, да и ноги наливаются непомерной тяжестью. Мы не виделись с Микой целых три месяца, с той самой проклятой ночи, когда по моей вине ее свет погас навсегда. И несмотря на то, что в Тревелин я вернулась уже давно, отважиться переступить порог больницы в Эскеле я смогла только сейчас, да и то потому, что через несколько дней мне предстоит вернуться к отцу.

– Привет! – робко стучусь и заглядываю внутрь, несмело переступая с ноги на ногу.

Светлая палата кажется совсем крохотной, но вполне уютной. Ничего лишнего: односпальная кровать, тумбочка и стол с деревянным стулом. Большое окно напротив открывает чудесный вид на горы. И на его фоне хрупкая фигура сестры кажется до невозможности беззащитной и почти прозрачной. Мика и без того всегда была миниатюрной и худенькой, а сейчас она и вовсе похожа на привидение.

– Привет, – сестра не оборачивается и говорит тихо, будто на большее не хватает сил. До боли сжимаю кулаки, но все же делаю шаг навстречу: я давно простила Мику за обман, но знаю, что меня за предательство она не простит никогда. На тумбочку опускаю пакет с фруктами и, глядя в спину девчонки, произношу:

– Прости.

Это главное, зачем я пришла. И уверена, единственное, что может спасти Мику. Ее гложет обида, изнутри пожирает злость. Отпусти она ситуацию и взгляни на все под другим углом, уже давно могла бы вернуться к обычной жизни. Как и Толедо, восстановиться в школе, вместе с Тео выбирать колледж или с Роном встречать туристов в небольшом отеле. Но Мика сама выбрала свою темноту, внушив себе и всем нам, что без Виктора ее жизнь не имеет красок.

Для меня стало огромным потрясением известие, что сестра все видела еще с декабря, после того как отец оплатил операцию Мике в Буэнос-Айресе. Именно тогда, когда я осталась без волос, но обрела Вика, Микэла сняла повязку и могла навсегда позабыть об очках. Если бы не толстовка Сальваторе на моих плечах, которую она обнаружила в ту роковую ночь… Именно тогда Микэла выбрала тьму: оставаться слепой было на руку. Ее не трогали слезы Марты, которая не спала ночами, силясь понять, отчего врачи говорят одно, а дочь продолжает утверждать иное. Мика наплевала на деда, который до последнего был на ее стороне. Предала Тео, который бился за ее счастье, как за свое. Она использовала Дани, подарив тому надежду и веру в настоящую любовь, а потом запросто растоптала чувства парня. Она жила обещанием Вика – быть с ней до конца! Но Сальваторе его не сдержал. Дал новое, но уже мне…

– Прости меня, Мика! – повторяю чуть громче. Мой голос дрожит, а тишина в ответ кажется нестерпимой. Между нами смешное расстояние: шаг, может, два – неважно! Я вижу, как учащенно сестра дышит. Она все слышит! Все видит! Чувствует и понимает! Но так и не находит в себе смелости обернуться.

– Я улетаю через два дня, – протягиваю руку, чтобы коснуться плеча сестры, и почти шепотом произношу страшное. О моем отъезде знаю только я и Анхель. Даже Вик и тот думает, что в запасе у нас не меньше недели. – Ты больше меня не увидишь. Я не вернусь в Тревелин. Но я не хочу улетать вот так, с этим грузом, что тяжелее камня на моем сердце.

– Наигралась? – злорадно смеется Мика, а я вовремя отдергиваю руку: сестра так ничего и не поняла…

Смахиваю удушливые слезы и смотрю в окно, за которым огромными рыхлыми хлопьями внезапно начинает опускаться на землю первый снег.

– Ты его увидела, Мика! – бормочу, ощущая, как на душе вмиг становится свободно и светло. А потом срываюсь. Говорю громко, не в силах совладать с эмоциями. – Вик обещал, что ты увидишь снег! Вот, Мика! Ты его видишь! Больше Сальваторе тебе ничего не должен! Ничего!

Я бегу к деду, так и не дождавшись от Микэлы ни слова. Она не простила. Ни меня. Ни Вика. Но сейчас это уже неважно. Моя совесть чиста перед ней. Теперь точно.

– Когда ты собираешься объявить об отъезде? – спрашивает дед, пока пикап плавно урчит по трассе. Мое глупое желание— закопаться с головой в песок и тем самым отгородиться от реальности – выглядит жалко и глупо.

– Сегодня за ужином, – наблюдаю, как белые хлопья жадно бьются в лобовое и тут же тают, горькими слезами стекая в никуда.

– Прости, что вмешиваюсь, – прокашливается Анхель. – Но будет лучше, если Вик узнает о твоем отъезде немного раньше, чем все остальные.

– Знаю, – соглашаюсь с дедом, только подобрать нужные слова не могу который день.

Мы с Виком дали друг другу обещание больше не говорить о разлуке: как ни крути, но она неизбежна, а тратить драгоценные мгновения нашего счастья на сожаления глупо и бессмысленно. Поэтому каждый день мы проводим вместе, нежимся в объятиях друг друга и пытаемся наговориться впрок. Я обещаю ему звонить и на каникулах приезжать в гости. Вик ищет способы оформить визу и прилететь в Мадрид, но его стремление, каким бы мощным оно ни было, уже сейчас упирается в глухую стену из бюрократии. Вик слепо верит, что все получится, а я знаю, что Мадрид пережуёт Сальваторе и выплюнет. Поэтому улыбаюсь, дарю Вику всю свою нежность и безграничную любовь, а сама мысленно с ним прощаюсь. Навсегда! Я хочу, чтобы он был счастлив! Чтобы имел возможность остаться самим собой! Рядом с отцом и дедом мог посвятить свою жизнь любимому делу, и, быть может, однажды снова влюбиться.

Как назло, пикап Анхеля едет медленно, а сам старик то и дело тормозит то на заправке, то у ворот супермаркета. Время тянется мучительно долго, а необъяснимое волнение тревожными импульсами пробегает по телу. Впрочем, когда у порога дома замечаю Вика, отрешенно сидящего на нижней ступени и смотрящего в пустоту, понимаю, что проиграла. В очередной раз просчиталась!

– Это правда? – бешеным зверем рычит он, срываясь с места, и в считаные секунды подлетает к пикапу. Снег бьет ему в лицо, путается в непослушных кудряшках на его голове.

– Что именно? – выскакиваю навстречу и подбегаю вплотную. Хочу по привычке коснуться его щеки ладонью, но Вик уворачивается и делает широкий шаг назад.

– Не смей! – на взводе кричит он. – Ты все знала! Да? Когда ты хотела обо всем рассказать мне?

– Вик, – прошу растерянно, ощущая, как сотни иголок проносятся вдоль спины. – О чем ты?

– О твоем отъезде, о чем же еще! – Сальваторе разводит руками и поднимает лицо к небу. Серому. Низкому. Снежному. – Черт, Рита! Почему я узнаю об этом последним? За что?

– Я и сама узнала недавно, – вру, но иначе не понимаю, как утихомирить боль в любимых глазах. – Я просто не решалась сообщить тебе.

– Поэтому попросила Мику? – шипит Вик.

– Что? – шестеренки в голове вращаются с бешеной силой, вмиг вырисовывая картину случившегося. – Я ездила к ней попрощаться, ты же знаешь! Она что, звонила тебе?

– Да!

– Что еще тебе сказала Мика?

– Что ты больше не вернешься!

Вик стоит, широко расставив ноги в стороны, и раскачивается на пятках. Руки в карманах. Лицо серее тучи. Не так я хотела ему обо всем сообщить!

– Молчишь? – с вызовом бросает Сальваторе.

– Все правильно, Вик! – стараюсь звучать уверенно, чтобы парень не смел усомниться в моих словах. – Завтра утром Анхель отвезет меня в аэропорт Буэнос-Айреса. Самолет в Испанию через два дня. Я не вернусь.

Собственный голос оглушает, бьет по нервам и сбивает с ног. Почти не дышу и совершенно не чувствую, как по лицу вперемешку с холодными хлопьями стекают слезы. Про себя молю Сальваторе, чтоб не отпускал. Подошел. Обнял. Сказал, что не верит. Но свою роль я сыграла слишком достоверно. Вик разворачивается и уходит, а я безмолвно оседаю на первый снег и тихо бормочу «люблю» , глядя, как силуэт парня исчезает из моей жизни.

2 дня спустя.

Громко цокая каблуками по глянцевой плитке международного аэропорта Буэнос-Айреса, не нахожу себе места. В руках – посадочный талон и мобильный. Вылет в Мадрид через пару часов, а я так не хочу возвращаться. Огромный город, в котором прошла вся моя жизнь: яркий, современный, шумный,– сейчас видится мне серым и бездыханным. Как круто порой меняются наши взгляды, ломая и разрушая целые судьбы.

Смотрю на табло вылетов, но буквы и цифры на экране сливаются в яркие, едва различимые пятна. За спиной почти год в Аргентине. Впереди – «новая» прежняя жизнь. А мне до безумия хочется послать ее к черту и вернуться в Тревелин – маленький городок в предгорьях Анд, к небольшому дому у самой реки, который стал родным и любимым, к уютному треску поленьев в камине и горячему шоколаду в руках. Сейчас понимаю, что дом – это не огромный особняк в элитном районе мегаполиса. Нет. Дом – это место, где тебя крепко любят и ждут, место, где протянут руку в трудную минуту и всегда найдут нужные слова, чтобы поддержать. Место, которое я вынуждена сегодня покинуть навсегда…

Беглый взгляд на экран мобильного, и сердце вновь сжимается от неуёмной тоски. Вик не звонил. Значит, отпустил. Значит, свой выбор сделал. Как и я свой. Трудный. Болезненный. Но наверное, единственно правильный. Мы оба знали изначально, что я уеду, стоит первому снегу коснуться земли. Понимали, что в итоге будет нестерпимо больно. Но каждый из нас принял свое решение…

– Рита! – окликает меня Анхель. – Пора, милая. Твой рейс.

В глазах старика блестят слезы. Такой сильный и зачастую суровый, сегодня он выглядит ранимым и беспомощным. Анхель понимает без лишних слов, что прощается со мной навсегда.

Шаг навстречу. Второй. И я утопаю в крепких объятиях старика, вдыхая въевшийся в его куртку запах сырой древесины и горючего. Я буду скучать.

– Разреши мне иногда тебе звонить, – просьба глупая, но только не для Анхеля Сото, который считает мобильную связь великим злом.

– Тебе можно, Рита, – дед похлопывает меня по спине и слегка отстраняется. – Всё правильно делаешь, девочка моя. Всё правильно. Там твоя жизнь, не здесь.

– Но здесь моё сердце, Анхель.

– Знаю, родная. Но и Вик по-своему прав: ему нечего делать в твоем мире. Его место среди нас. Здесь его дом, его корни, его судьба. Пусть то светлое, что было между вами, сохранится в памяти и будет согревать по прошествии долгих лет.

– Он так и не позвонил. Даже не попрощался со мной.

– Думаешь, позвони он, тебе стало бы проще уехать?

– Уехать – нет, но жить вдали от него – да.

– Девочка моя, такие, как Вик не ищут легких путей. Отпусти его. Отсюда, – мозолистая ладонь старика бережно касается моей головы, а затем упирается в самое сердце, – и отсюда… Вот увидишь: втянешься в прежнюю жизнь и еще скажешь парню спасибо, что не стал для тебя помехой и обузой.

– Анхель…

– Тише, моя родная, тише! Ты же все знаешь, все понимаешь, не рви мне душу, девочка. Улетай!

Вой турбин. Голос пилота в динамиках. Снующие вдоль проходов стюардессы. Рядом садится пожилая дама в широкой шляпе. Еще немного и Аргентина останется в прошлом. Пристегиваю ремень безопасности, а после достаю из кармана скомканный лист, который на прощание мне передал Анхель. Потрепанный, некогда наспех вырванный из записной книжки Алехандро этот клочок бумаги – единственное, что теперь будет напоминать мне о Вике.