Глава 19. Действительно попали!

Борис

Кое-как привожу дыхание в норму. Несмотря на боль, которая простреливает меня при каждом движении от макушки до копчика, бреду по самолету — знаю, где должны лежать лекарства.

Добираюсь до полки, укомплектованной антибиотиками, одной рукой кое-как достаю то, что нужно. Катя пытается предугадать каждый мой шаг, помочь мне. Но мне сейчас не до Петуховой и ее чувства вины, ведь, по сути, из-за нее мы оказались в ночи посреди пустыни в сломанном самолете.

Разжёвываю таблетку, запиваю водой, которую Катя достает из своего рюкзака. Лекарство горчит на языке, но это неприятное ощущение — ничто по сравнению с тупой, зудящей болью в груди. Боюсь дышать: кажется, будто каждый раз в меня стреляют пластиковыми пулями, и каждый раз они опадают в одно и то же место.

Падаю в кресло пилота и пробую наладить связь. Но все тщетно. Даже не могу предположить, от чего, но связи с центром нет.

Петухова суетится возле меня, но при этом пытается не отсвечивать, — мол, я только притворяюсь декорацией. На самом же деле она думает о себе: как же так, умрет посреди пустыни в песках!

Морщусь.

Пытаюсь отдышаться от накатившей волны боли, — наверное, слишком резко повернулся на ее голос.

— Боря, Боря, только не говори мне, что мы действительно попали! — смотрит на меня большими глазами.

Киваю головой, и она опускает руки, обреченно.

— Но нас ведь найдут? Да?

Мне импонирует то, как она себя ведет сейчас: нет этой показной зубастости, злости, ерничанья, с каким она обычно встречает почти каждое мое слово. Она собрана и искренна. Несмотря на беспокойство, нет истерики, а только здоровая, взрослая озабоченность и попытка найти решение для выхода из ситуации.

Но я все равно хочу немного отомстить ей за ее злые слова:

— Нет.

— Что — нет? — она недоверчиво переспрашивает, перешагивая с ноги на ногу, будто бы ежась от прохладного порыва ветра.

— Нет, не найдут, если будут знать, что мы пропали.

Катя задумывается, я тоже.

— Ты думаешь, — начинает медленно рассуждать она. — Ты думаешь, что никто не узнает, что мы пропали тут до тех пор, пока не придет время для возврата самолета в аэропорт?

— Йеп, — на американский манер кривлю губы.

— Вот черт!

На самом деле, так все и будет. То есть, двое суток мы предоставлены сами себе. Если, конечно, случайные самолеты, следующие по этому маршруту, не увидят нас внизу.

С одной стороны, дорога популярная, с другой — теперь я не уверен, что не отклонился от курса и летел точно в Видхук.

— Погоди-ка! — вдруг восклицает она. — Они хватятся нас раньше!

Молчу, ожидая, что такого она придумала. Петухова даже подпрыгивает на месте от мысли, которая осеняет ее голову:

— Олег приедет в гостиницу в Видхуке, увидит, что нас нет и тут же объявит тревогу! Он сразу догадается, что мы пропали в пустыне!

От этого ее оптимизма по поводу дрыща-Милованова, в мужественности и сообразительности которого я сомневаюсь с самого начала нашего случайного знакомства, по всему телу снова пробегает волной боль.

— Конечно, твой Милованов сразу сообразит, что мы не отправились в другое место, чтобы предаться похоти и разврату, а пропали в песках. Точно, так и будет, — говорю как можно саркастичнее.

Она замечает мою недоброжелательность, но не комментирует и не лезет на рожон, а только покорно вздыхает, но прячет под ресницами горящий взгляд.

— Ой, ладно вам, Борис Эдуардович! — судя по тому, что она вспомнила мое отчество, догадываюсь: Катя взяла себя в руки. — Все наладится, мы выберемся отсюда. А может быть, мы вообще взлетим?

Она с надеждой заглядываем мне в глаза, но я говорю, как есть:

— Без взлетной полосы мы не взлетим из песков никогда.

— Но ведь там, внизу, у самолета, есть специальные лыжи! Мы на них и взлетим.

Стону в ответ так протяжно и высоко, что это, надеюсь, служит лучшим ответом дремучей Петуховой. На самом деле возможно все, но в таком положении, в каком застряли мы сейчас, я бы не рискнул даже спать — самолет медленно, но верно погружается в песок, это чувствуется по легкой вибрации стекла со стороны пассажирского кресла. Конечно, такое огромное тело не утонет в пустыне, но…

— Раз такая умная, сама и взлетай. Без взлетно-посадочной полосы, хотя бы минимальной, даже Чесли Салленбергер не взлетит и не сядет. А я обычный директор ЗАГСа, так что расслабься, Петухова, — говорю, а сам думаю, что антибиотика и болеутоляющего можно выпить и еще одну дозу. Потому что сейчас даже сидеть больно — будто ребро откололось и пытается выйти наружу от давления грудной клетки. Не самое приятное ощущение, тем более, когда боль в руке стреляет каждые три минуты.

— Я не знакома с этим Чесли, — трясет она своими волосами, которые выпали из резинки на макушке. — Но думаю, что тебе под силу все!

В кабине самолета темно и становится душно: по одному отключились все приборы, которые еще продолжали освещать пространство, и теперь Петухова кажется мне каким-то призраком Рождества, который пытается указать, каким я должен стать, рассказывая о моих прегрешениях в прошлом и демонстрируя будущее. Какая-то странная ассоциация, но ничего не могу поделать с собой: в глазах начинает двоиться, и, кажется, вспыхивают красные всполохи.

— Знаешь что, Борис, — трясёт меня Петухова и я понимаю, что начинаю проваливаться в беспамятство. — Неужели ты не можешь попробовать поднять этот небольшой самолетик?

— Петухова, — пытаюсь вытянуть из себя хоть какие-то слова. — Ты что, дура?

— С утра не была, хотя обычно по пятницам бывает, — говорит она мне, ни капли не обидевшись на то, как я только что ее назвал.

— Чего ты от меня хочешь? Я не супермен, Петухова! — пытаюсь отделаться от ее назойливого внимания. Закрываю глаза и тут же открываю, пытаясь возмутиться: Катя бьет меня по щекам.

— Не спи, Борис! Тебе спать ни в коем случае нельзя! — волнуется она, сидя напротив меня, глядя глаза в глаза.

— Ты бессовестная дрянь, Петухова! — говорю ей чистую правду. Но девушка снова не обращает на мои слова никакого внимания. Да что такое? Может быть, я говорю слишком тихо? Снова повторяю свое мнение, которое составил незадолго до этого момента.

— Ой, брось, Борис…то есть… Борис Эдуардович! Вы — сноб, я — дрянь. Может быть, нас специально свела судьба в этом самолете? И поэтому мы и должны держаться вместе, а?

Она хихикает, но нерадостно. Вытягиваю ноги вперед, думая о затекших икрах. Катя вскакивает, как испуганная птица.

Я снова закрываю глаза, проваливаясь в беспамятство и сквозь черноту ночи чувствую, как она трясет меня за больное плечо. Но от этого мне ни жарко, ни холодно, я точно падаю в пропасть, в черную дыру, в созвездие беспамятства.

— Боря, Борис! — шепчет испуганно она. — Там, возле двери стоит какой-то голый мужик!