Эпилог

Утром я проснулась с чувством, что сегодня произойдет невероятное событие. Такое уже бывало в школьное время, в те дни, когда дома пахло выпечкой: значит, папа в кои-то веки оставался дома и мама пекла ему блины.

Обычно в такие дни я некоторое время лежала на кровати, зажмурившись, предвкушая радость. Ощущая, как чувство это зрело, поднимаясь от кончиков мизинцев до кончиков ресниц, трепетало в желудке, отзывалось покалыванием в пальцах.

И сейчас, лежа на кровати родительского дома, открыла широко глаза и чуть не рассмеялась от счастья. Все во мне задрожало от смеха, я приподняла голову и тут же снова уронила её на подушку, улыбаясь.

Во мне так и вибрировало ощущение праздника.

Еще нежась в кровати, улыбнулась широко, открыто, и вдруг резко вскочила. Обожгла утренним холодом линолеума ступни ног и, пересилив себя, не стала прятать их обратно в теплые недра постели, а пробежала до окна и отдернула плотную пыльную штору, скрывающую утро.

Открыла фрамугу окна нараспашку, и в комнату, обставленную по-спартански просто (всего-то четыре кровати да три тумбы со шкафом), ворвался солнечный ветер. Тонкий, почти прозрачный, и длинный до пола тюль натянулся белым парусом и заплясал, играя сам с собой тенями и ярким жёлтым светом.

В комнате сразу обосновались звуки улицы. Шумно затарахтели моторы автомобилей, закурлыкали ранние голуби, а уже через минуту зазвенели мелодичные разноголосые птицы. Издалека послышался звук удара упругого мяча об асфальт, кто-то спозаранку уже играл на футбольном поле.

Всходящее солнце затопило все теплыми, ласковыми лучами. Солнечный зайчик перекатился по светлому потолку, прыгнул на ручку шкафа, вернулся обратно. Оконная створка не стояла смирно, а покачивалась и приводила в движение яркий круговорот в маленьком пространстве.

Сразу запахло Городом. Торопливостью, спешкой, суетой.

Я почистила зубы и посмотрела на свое отражение в зеркале. Повертела головой, озорно подмигнула себе, пустила волной темные волосы из спутавшегося за ночь хвостика и, наконец, счастливо рассмеялась.

— Кать, ну хватит уже, времени не так уж и много тебе на сборы! — раздалось из-за двери.

— Иду, иду! — выкрикнула, а сама показала отражению язык.

Прожив год одной на съемной квартире, я и забыла, как это: когда родители волнуются о тебе и все также готовят завтрак по утрам и подгоняют на работу, боясь, как бы ты не опоздала.

— Как тебя только Боря терпит, такую копушу! — недовольно буркнул отец из-за двери, а я снова смеюсь.

Борис — швейцарские часы — Эдуардович не только терпит, но и бесконечно любит, иначе его эти бесконечные поцелуи утром и вечером, сорванные украдкой милования в кабинете, когда во время обеда он с ехидной улыбкой заходит ко мне, или я, не выдержав разлуки в несколько часов, минуя секретаря, запираю его в кабинете директора ЗАГСа, а он радостно приветствует эту инициативу, объяснить нельзя.

Выхожу в кухню, где собралась вся моя семья. В таком составе мы не виделись давно: мама в простом халате, папа — в легкой рубашке, пьет кофе, морщась от пара из чашки.

— Блинчики стынут, Кать! — с укоризной говорит мама.

— Некуда ей блинчики трескать, — ворчит отец. — В платье еще не влезет, они там свадебные специально так шьют, что бы только худые замуж выходили!

Мама в шутку замахивается на него поварешкой, а я плюхаюсь на табуретку за стол, стащив обжигающий блинчик с тарелки.

— Я все равно по документам уже замужем, пап.

— Ты не учи ученого, — бросает он на меня хитрющий взгляд из — под кустистых бровей. — Чай, не лаптем щи хлебаем. Не был бы ученым, до мэра города не дослужился бы, а?!

— Дада, — киваем мы с мамой. Именно из-за его назначения я и ушла из дома и взяла другую смешную фамилию. Чтобы точно знать, кто со мной рядом из-за статуса, а кто-то по любви.

— Ладно. У меня совещание еще через час. Но в ЗАГСе и в ресторане будем все вместе. В этот раз по-человечески. А то ишь что придумали. Расписаться и никому не сказать!

Мама, хихикнув, присела рядом со мной.

— А ты, первая, понимаешь, леди, все потворствуешь дочери! — притворно заворчал отец. — Если бы не я, так бы и стала наша единственная дочь Миловановой, прости Господи. А так!

— Что? — удивленно поворачиваюсь к отцу всем корпусом вместе с табуретом.

— Ничего, ничего! — примирительно поднимает отец ладони вперед. — Ты ешь давай! Визажистка твоя уже подъезжает, звонила матери минут пять назад.

— Ну или сидела бы Петуховой, — подмигивает мама, зная, что я в минуту слабости воспользовалась служебным положением и сменила фамилию.

Я молчу.

Папа, улыбнувшись выходит из комнаты, а я поворачиваюсь к маме:

— Мам? Чего он?

— Ой, Кать. мужчины, что с них взять? — пожимает плечами она.

Тут отец кричит из коридора, видимо, вспомнив то, что давно хотел сказать:

— Кать, а в свадебное путешествие вы точно на Лазурный берег собираетесь?

— Да! Дело решенное, — отвечаю ему, повысив голос. — Будем отдыхать на яхте!

Мама счастливо жмурится, кивает мне, поддерживающе сжимает ладошку.

Из коридора доносится хохот.

— Что такое? — не понимающе переглядываемся мы с мамой.

Отец заглядывает в кухню, попутно застегивая на все пуговицы свежую белую сорочку.

— Только Кать, ты это, мужа своего из себя не выводи, а тот тут такое дело… я проверял: у него и на управление судном права имеются!

Я закатываю глаза. Ну при чем тут это!

Тут на столе пиликает мой телефон.

Предвкушая радостное известие, я провожу по экрану пальцем. Внутри все дрожит и пульсирует от сдерживаемого удовольствия.

А на экране только несколько слов от одного самого любимого абонента: «До встречи в ЗАГСе».

Конец