Глава вторая: Аггер

Четыре утра — это время, когда нормальные люди обычно видят самые сладкие сны, а ненормальные — либо заметают следы, либо пытаются нажиться на чужой слабости. В это время даже воздух над рекой тяжелый, пропитанный запахом солярки и застоялой воды. И где-то вдалеке — первого росчерка молнии.

Я отмечаю это на автомате, первый раз за последние годы фиксируя смену погоды, потому что обычно все это происходит на автомате, когда к моему обычному рабочему виду — пиджаку и рубашке — добавляется еще и пальто. А сейчас, когда стою на эстакаде логистического терминала и чувствую вибрацию приближающихся шагов через тяжелую подошву ботинок, почему-то в голову лезет не вся эта грязь, а ощущение предстоящей грозы.

Как природного явления или как тотального пиздеца? Пока не очень ясно.

Резкий колючий ветер забирается под пальто, но мне не холодно. Здесь, на сорока гектарах бетона и портовых кранов, большую часть времени температура всегда чуть выше нуля.

Ровно столько, чтобы кровь не застывала в жилах, но и не позволяла расслабиться.

Идеально.

— Александр Дмитриевич, третий сектор проверили.

Я не оборачиваюсь, потому что голос мне хорошо знаком. Макаров — мой «безопасник», один из тех, кого так же, как и меня, система перемолотила и выплюнула. Только я оказался более ценным кадром, возможно потому, что моложе и злее. Макарова в свою маленькую армию забрал лично я. И еще несколько десятков таких же спецов.

— Ну и что там? Неужели тонометры? — иронизирую.

— Проверили контейнеры из Роттердама. Декларация на медицинское оборудование, но по факту — разная электроника двойного назначения. Идут на фирму-прокладку «НоваФармус».

Я медленно выдыхаю. Руденко. Маленький, суетливый человечек, который возомнил, что раз он бухает с парочкой министров, то может возить через мой хаб «серый» груз, не ставя меня в известность.

Глупо. Почти оскорбительно.

— Где он?

— Внизу. Пытается убедить начальника смены, что произошла «техническая ошибка». Привез чемодан.

— Пойдем, посмотрим на эту «ошибку».

Я спускаюсь по стальной лестнице — ступеньки лязгают, и откуда-то снизу в ответ на каждый мой шаг раздается тихий панический вздох. Для уха обычного человека — абсолютно не слышный, но из той чертовой двухмесячной комы я вылез каким-то другим существом, с инстинктами, обостренными до маниакальной остроты.

В ангаре светло, как в операционной. Галогеновые лампы выжигают тени, делая пространство вокруг плоским и безжизненным. Руденко стоит возле вскрытого контейнера — круглый как колобок, потеющий как свинья, пиздец какой нелепый в дорогом костюме на фоне ржавого метала и пыльных ящиков. Рядом — парочка его «быков», мое появление заставляет их инстинктивно подобраться. Сто девяносто пять сантиметров роста — это чертовски хорошее преимущество для ведения переговоров, потому что любой разговор я всегда начинаю с форы. Мало кому нравится осознавать весь масштаб нависшей угрозы — причем в моем случае, это нихуя не фигура речи.

Я не замедляюсь и не меняю ритм шагов. Просто иду вперед, пока не оказываюсь в метре от потного колобка. Вроде бы стоим рядом, но пропасть между нами он никогда не преодолеет, даже если засыплет ее доверху своим грязным вонючим баблом.

— Александр Дмитриевич! — Руденко пытается улыбнуться, но его лицо в этот момент напоминает плохо расписанную маску. — Как хорошо, что вы здесь! Я как раз пытался объяснить вашим людям…

Я молчу — и он спотыкается с открытым ртом.

Продолжаю смотрю на него сверху вниз. Тишина затягивается, становясь давяще тяжелой.

Один из охранников Руденко делает шаг вперед, пытаясь перекрыть мне обзор.

Ошибка. Непростительная для профессионала ошибка, хотя в том, что эти ходячие бревна — профи, у меня большие сомнения.

Я не смотрю на него, продолжая держать взглядом потеющего Руденко.

Просто поднимаю руку, просто хватаю амбала за шею и сминаю кадык. А потом впечатываю затылком в борт стального контейнера. Все мои движения — короткие и экономные, без суеты, потому что в голове я сделал все это еще до того, как спустился с последней ступеньки на бетонный пол. А еще — это больно и сразу дезориентирует. Пока амбал что-то бессвязно булькает, закатывает глаза и пытается разжать мои пальцы, второй тянется к кобуре под пиджаком.

— Не стоит, — говорю тихо и спокойно, на секунду смещая взгляд в центр его груди, на котором светится маленькая красная точка лазерного прицела. Где-то выше раздается еще пара щелчков предохранителей. — У нас здесь все прилично — логистика, порядок. Лишние отверстия в стенах мне точно не нужны. Как и ваши мозги на бетоне.

Разжимаю пальцы за секунду до того, как амбал начинает дергаться в предсмертных конвульсиях. Он сползает по металлу, жадно хватая ртом воздух и становясь красным, как кровяная колбаса.

Руденко наоборот, бледнеет до синевы.

— Александр Дмитриевич, это просто недоразумение…! — Его челюсть мелко подрагивает. — Я все компенсирую! Абсолютно все ваши неудобства! Там, в чемодане…

— Чемодан оставь себе, — я подхожу ближе, так, что в ноздри ударяет кислый и едкий запах его страха. Фу, блядь, как же они все одинаково воняют, когда дело доходит до отрезвляющих пиздюлей. — Груз конфискован в пользу государства. Ты ведь любишь государство, Руденко? Вот и прояви патриотизм.

— Но… это же огромные деньги! Это… не вполне законно…

— Я и есть закон, Руденко. В этом порту, в этом городе — я решаю, что легально, а что — нет. Ты пытался протащить то, за что наши парни заплатили бы кровью. Еще одна такая «ошибка» — и ты исчезнешь из всех реестров. Навсегда. Ты меня понял?

Руденко часто и сбивчиво кивает. Он так вспотел, что я вижу влажные пятна на манжетах и воротничке.

— А теперь исчезни с моих глаз.

К выходу иду, уже не оглядываясь. В этом нет необходимости — я и так знаю, что через десять минут здесь не будет ни Руденко, ни его чемодана. А груз уйдет туда, где он действительно нужен. Грязная работа? Да. Но кто-то должен ее делать.

Моя тачка глотает километры пустых ночных дорог в сторону дома. Машина идет тяжело и уверенно, как я — в последние годы жизни. Никогда особо не придавал значения, чем рулить, главное — просто попасть в нужную точку на навигаторе. Жизнь научила, что когда в любой момент на дорогу могут выскочить «обиженки» с автоматами, лучше, чтобы машина была маленькой версией танка. Пару раз это спасало мне жизнь, хотя, честно говоря, я не то чтобы сильно за нее хватаюсь. С другой стороны — такие фокусы сделали злее, сняли внутренние предохранители и избавили от ненужных благородных установок. В моем новом мире знают, что Аггера нужно убивать наверняка, потому что Аггер по коленям больше не стреляет.

Когда до моей квартиры остается пара кварталов, на телефон «падает» свежий отчет от команды «Гарм» (пса я из своей жизни тоже не смог вычеркнуть, увековечил его вот в таком виде) — они снова напали на след Евсеева-младшего. Каким-то образом эта скользкая мразь уже дважды выскальзывал из расставленных силков. Есть мысль, что он потому и петляет за бугром, потому что там у него больше свободы и меньше моих «глаз» и «ушей». Но он все равно продолжает пытаться вкрячиться на место папаши, хотя «портовый» альянс давным-давно прибрал к рукам «ALG». В моем лице, само-собой. Так что Евсееву-младшему рано или поздно придется вернуться домой. Хотя бы для того, чтобы, как он думает, поставить на место зарвавшегося выскочку и виновника всех его бед. Ведь если бы не я, у них с застройщиками все сложилось бы в самом лучшем виде: после смерти Захарова логисты «легли» бы под новую структуру, а Кирилл с легкой руки пустил бы по налаженным потокам все то дерьмо, о поставках которого он катался договариваться в Ниццу. Санни в его раскладе в лучшем случае ждала бы роль красивой временной игрушки, а в худшем…

Одновременно с остановкой на «красный», останавливаю и свои мысли.

Туда — нельзя.

Нужно сосредоточиться на работе.

Из последнего отчета ясно, что в последний раз след Евсеева нашли в небольшом городке в Латвии. И он снова, сука, потерялся. Кто-то конкретно что-то ему сливает — не с моей стороны, я так тщательно выполол все свои ряды, что могу не задумываясь подставить спину любому. Тут я полностью уверен. Где-то выше? Хм-м…

Швеция, Финляндия, Эстония, и вот теперь — Латвия.

Значит, все-таки планируешь феерический камбэк, Кирюха?

Меня это ни капли не пугает — даже будит какой-то давно забытый охотничий азарт.

Может ли Евсеев организовать мне проблемы? Очевидно, какие-то может — я никогда не забуду, что однажды уже немного недооценил этого придурка, посчитав его просто тупым мажором. Дважды я на одни и те же грабли не наступаю.

Боюсь ли я его?

Я тянусь за сигаретой и позволяю тачке дернуться с места чуть резче, чем следовало, злее.

Евсеев — это последний долг, который я должен отдать прошлому. Последняя нитка к Санни. Уберу его — и больше никто и никогда не будет думать о ней, как об обязательной вендетте.

Сейчас я живу в высотке в отличном ЖК на огороженной территории. Моя квартира — на тридцать втором этаже, выше — только пентхаус какой-то певички. Справа живет владелец заводов и пароходов, двумя этажами ниже — банкир второй по величине банковской сети. У меня больше ста квадратов элитной недвижимости за панорамными окнами и минимум мебели. Пока поднимаюсь на лифте, разглядываю в зеркале огромного мужика в черном пальто, с глазами убийцы и шрамом, который вьется из-под воротника рубашки, «разбивая» чернильный «стальной воротник» моей татухи. За три года сделал себе еще парочку новых — на спине, на бедре, в том месте, где остался безобразный рваный шрам. Не чтобы скрыть это уродство — для этого мне пришлось бы забиться в ноль, а просто чтобы оформить в рамку то, что чуть меня не убило.

Наверное, самое лучшее определение тому, что смотрит на меня из зеркала — набор починенных костей, сшитых мышц и натренированных инстинктов.

Внутри ничего нет. Никаких чувств, к которому иногда добавляется легкий фоновый шум усталости. Сейчас он тоже есть — я вторые сутки на ногах.

По щелчку выключателя загорается приглушенный свет — «умный дом» знает мои привычки. Я не чувствую себя вернувшимся домой, я просто боец, который время от времени возвращается в перевалочный пункт, чтобы выспаться, зализать раны и собраться для нового задания. Мне нравится такой режим — он не вызывает резонанс с внутренней пустотой и работающими в фоне процессами.

Бросаю ключи на стол — и взгляд падает на кресло рядом. На серой обивке что-то блестит.

Тонкая серебристая заколка с какими-то дешевыми стразами.

В памяти всплывает вчерашний вечер. Или позавчерашний? Не важно. Была женщина. Стройная, с хорошим телом, длинными ногами и заученными движениями. Она знала, что от нее требуется не задавать вопросов, не просить нежности, не оставаться на потом.

Они иногда приходят. Для тренировки тела, чтобы не забывало, как оно функционирует. Чистая физиология. Я не помню их лиц, потому что даже не смотрю в глаза. Реально, наверное, не смог бы опознать такую, даже если бы столкнулся с ней через полчаса в кафе через дорогу. Как их зовут мне тоже похуй.

Заколка отправляется в совершенно пустое мусорное ведро, падает туда с глухим стуком, поднимая небольшую волну головной боли.

В моем мире не должно быть лишних вещей. Лишних людей. Лишних привязанностей. Все, что делает меня человеком, делает меня уязвимым — единственная роскошь, которую не могу себе позволить.

По пути в ванную сдираю себя рубашку, бросаю на пол — никогда не был свиньей, но, блядь, сюда все равно никто не приходит, кроме клининга. Перед кем выебываться?

Вода бьет по плечам, смывая с кожи запах порта, перепуганного Руденко и воспоминаний, которые сегодня почему-то особенно назойливо лезут в голову.

Несколько секунд борюсь с собой, но потом отпускаю — упираюсь лбом в стену, закрываю глаза.

В голове вперемешку с криками о том, как она меня ненавидит — шепчущие беззвучное «люблю» губы. Уже тише, потому что мой мозг, вопреки законам психики, старательно вычеркивает все хорошее, что между нами было, усиливая только плохое. Так ему проще не тянуться и не пытаться ничего узнать. Проще заткнуть рот моей острой потребности при каждой встрече с Волковым приставить ствол к его башке и потребовать все мне рассказать — где она и как у нее дела.

С кем. Блядь. Она.

Потому что это будет самое хуевое, что я только могу сделать кроме того, что натворил три года назад. Или уже чуть больше? Для моей башки те события похожи на игрушку йойо — то совсем рядом, как будто все было вчера, то как будто сцены из старого черно-белого фильма.

В последний раз лицом к лицу я видел Санни, когда валялся на гравии с полным ртом собственной крови. Сердце в тот момент уже как будто бы перестало биться, но я все равно пытался сказать ей, чтобы не плакала и больше ничего не боялась.

Потом, спустя несколько месяцев, когда выкарабкался из комы и первым, что произнес мой рот, было: «Как она?» были те фотки — скупо, всего три, и на каждой моя Соска выглядела живой и здоровой, счастливой.

Мы прожили бок о бок несколько месяцев, даже один раз заснули и проснулись в одной постели, но все эти годы я упрямо таскаю в памяти тот ее образ. Сначала пытался вырезать его из себя, по живому — типа, что я был просто временным развлечением, и что ненависть ко мне логично закрыла для нее все наше «маленькое приключение». Но легче не стало, потому что Санни превратилась в моего личного призрака.

Сердце до сих пор предательски дергается на примерно похожую светлую макушку в толпе.

По этой же причине перестал ходить на утренний кофе в кафе через дорогу — просто потому, что у официантки зеленые глаза и веснушки.

В этой жизни меня без преувеличения абсолютно ничего не трогает.

Кроме моментов, когда как сейчас, выхожу из душа и не вытираясь просто падаю на постель, зарываясь носом в подушку, и начинаю вытаскивать из воспоминаний запах ванильного пломбира.

Ты там счастлива, Соска?

В твоем часовом поясе тоже рассвет или ты слишком далеко?

Хочешь прикол? Я, оказывается, однолюб. Три года сплю в обнимку с твоим призраком.

А ты с кем спишь?

Мысль о том, что прямо сейчас она может прижиматься к какому-то другому мужику, целовать его и даже… блядь…

У моей ревности нет никакой разумной почвы под ногами, и это хуево, иначе я бы уже давно нашел способ ее выкорчевать. Иногда она настолько невыносимая, что хочется послать все нахер, найти Санни, сорваться — и схватить в охапку, зацеловать до смерти, присвоить на всю жизнь, приколотить себя к ней гвоздями…

Телефон на тумбе издает слабую вибрацию.

Да, а потом происходит вот это — отрезвляющий подзатыльник от реальности, и мозги моментально становятся на место.

Вряд ли она хотела бы связываться с тем человеком, которым я стал.

Я и сам этого не хочу.

Моя жизнь теперь слишком токсичная.

И я, блядь, лучше сдохну от тоски, чем причиню ей боль.

Снова.