Глава третья: Санни

Левая пола пиджака должна лежать так, словно ее коснулся случайный порыв ветра, а не мои пальцы, стертые в кровь за последние двое суток.

Я приседаю на корточки, поправляя тяжелую ткань на манекене. Этот графитовый пиджак — венец моей новой коллекции. На фоне необработанного, грубого куска гранита, который рабочие затаскивали в витрину битых три часа и под мой истошный крик «Не поцарапайте пол!», он выглядит вызывающе безупречно.

— Я почти уверен, что если вы продолжите гипнотизировать эту складку, она либо разгладится сама собой, либо подаст на вас в суд за харассмент, — голос Зарубина вторгается в мои мысли одновременно с мягким шорохом закрывающейся двери бутика.

На мгновение замираю, отчетливо чувствуя, как к запаху свежего ремонта добавляется предсказуемый аромат его парфюма — что-то очень узнаваемое, терпкое, но вполне милое и ненавязчивое.

— Перфекционизм — бессмысленный и беспощадный, — не отрываясь от своего занятия, реагирую на его появление вежливой репликой и коротким «Добрый день, Артем Викторович» вдогонку.

Складка, наконец-то, ложится идеально.

Поднимаюсь, отряхивая ладони, и только тогда поворачиваюсь к нему.

Зарубин выглядит стильно и презентабельно, потому что на нем мой новенький темно-синий пиджак. Я не скромничаю, потому что умею красиво упаковывать мужчин. Он улыбается и протягивает роскошный букет тюльпанов — белых вперемешку с розовыми, перевязанных минималистической лентой. На меня его улыбка никак не действует, но вежливость никто не отменял, особенно после того, что он сделал. Зарубин и раньше производил впечатление человека, который держит свое слово, но после того, как исполнил все свои обещания насчет моего филиала — я готова петь ему оды.

— Цветы очень красивые, спасибо… Артем, — все-таки позволяю себе чуть-чуть отойти от протокола. Может, всему виной усталость? Я уже вторые сутки не сплю и все время ловлю себя на мысли, что чем ближе дата открытия — тем больше все запланированное кажется мне никуда не годным и совершенно нелепым.

— Вы выглядите уставшей, Александра, — Зарубин подходит еще ближе, сокращая дистанцию до той грани, где я начинаю чувствовать его тепло. — Шесть недель в режиме «электровеника» — это слишком даже для вас. Я, конечно, не специалист, но прямо сейчас эта витрина заставляет меня хотеть купить здесь все, включая этот камень.

Я снова увеличиваю дистанцию под предлогом того, что цветы нужно поставить в воду.

Слава богу, ваза — и не одна — у меня есть, об этом позаботилась одна из девочек-декораторов, которые помогали мне оформить здесь каждый уголок.

— Камень не продается, — разрезаю ленту на букете, расправляю цветы в вазе, снова пробегаясь по залу взглядом. — Это такая концепция: мужчина — это гранит, а одежда — просто подчеркивает это и…

На самом деле, хоть через мои руки прошел не один десяток мужчин, для которых я шила множество пиджаков, жилеток и брюк, только один человек подходил под это описание. На нем идеально сидело вообще все, особенно — ничего.

Я делаю глубокий вдох и слегка напрягаюсь, потому что чувствую на своем локте пальцы Зарубина.

— Пойдемте, Александра. Вам нужен свежий воздух. Заодно посмотрите, как выглядит ваша наружная реклама в вечернем освещении.

— Боже, неужели уже все готово?!

Я настолько рада, что даже не сопротивляюсь. С рекламой тоже были проблемы, потому что рабочие что-то там перебили, когда устанавливали панель, и в итоге, как только попытались все запустить — посыпались искры и экран погас. Понятия не имею, как бы я решала этот вопрос сама, потому что спустя три года, возвращение домой оказалось… не таким уж радужным. Город каким-то образом успел измениться, особенно те улицы, где раньше мне была знакома каждая выщербина на тротуарной плитке. Она теперь, кстати, тоже другая.

Артем решил все вопросы, в том числе и с починкой. Еще и поизвинялся, что недосмотрел — это же его торговый центр.

Пока спускаемся по лестнице, я начинаю осознавать, что у меня действительно невыносимо гудят ноги, в голове — каша, а в сердце — невыносимая тоска по Ромке и Гарму. Полтора месяца я фактически живу в воздухе, иногда прилетая на пару дней, иногда — утром сюда, вечером — обратно в Ригу. Обычно мы приезжаем всем составом, но в этот раз я прилетела сама, оставив сына под присмотром няни и Гарма. Мне до сих пор невыносимо находиться вдали от него, но я понемножку привыкаю к тому, что в нашей с Ру жизни полгода назад появилось его твердое: «Я сам!». Хотя иногда мне ужасно хочется, чтобы он снова стал крошкой и я бы могла носить его в рюкзачке.

Если бы три года назад кто-то сказал мне, что я стану хорошей мамой, я бы не пожалела отлупить этого придурка своей любимой сумкой от «Диор».

А когда узнала, что внутри растет маленькая жизнь — как-то даже не допустила мысли, что не справлюсь. Может просто потому, что у меня не было никаких других вариантов.

Мы выходим из прохладного холла «Skyline». Вечерняя столица врывается в легкие запахом цветущих каштанов и особенной суеты мегаполиса, которую я когда-то очень любила. После тихой, камерной Риги, она кажется уже избыточной.

Мы спускаемся почти к самому подножию торгового центра, откуда самый лучший вид на его переливающийся медиафасад. На длинном узком экране появляется мой ролик. Макросъемка: игла, проходящая сквозь плотную ткань, мужская рука в манжете, застегивающая запонку, и мой слоган золотыми буквами: «LARSEN Bespoke. Одежда для тех, кто правит миром».

Может быть, для кого-то слишком пафосно, но для меня — в самый раз.

Может быть, Александра Захарова уже давно не существует, но внутри меня торчат ее детские амбиции и страсть ко всему роскошному. Даже если теперь из всей «роскоши» у меня всего лишь сумка от «Прада», из старой коллекции и купленная на распродаже. Зато — на свои деньги! И я ее обожаю. Даже, пожалуй, больше, чем любила тут голубую «малышку» в «икорной» коже от «Диор».

— Впечатляет, правда? — Артем стоит рядом, не мешая мне насладиться моментом. А потом мягко разворачивает меня за плечи на сто восемьдесят градусов. — Весь этот район — ваш. Все эти офисы А-класса, штаб-квартиры корпораций. Ваши клиенты буквально в десяти метрах отсюда.

Через дорогу, прямо напротив — что-то похожее на башни-близнецы, высокие и невероятно футуристические. Одна — светлая, другая — темная, облицованная черными зеркальными панелями. На ней нет ни рекламы, ни красивых ярких вывесок.

— А это штаб-квартира злодея из комиксов? — позволяю себе расслабляющую шутку. Ночной воздух немного бодрит и слегка развеивает мандраж перед завтрашним открытием.

— Вы почти угадали. — Зарубин усмехается, но как-то странно, без тени привычного веселья. — Офис крупнейшего в стране логистического хаба. Но, наверное…

Он продолжает что-то говорить, но гул в ушах превращает его слова в отдаленный шум.

Слишком много всего для меня болезненного вшито в слово «логистика».

Я обхватываю себя руками, чувствуя внезапный озноб, и уже собираюсь вернуться внутрь, когда взгляд цепляется за черный матовый «Рендж Ровер», который паркуется прямо у подножия «злодейской» башни. В Риге такие машины редкость, я успела отвыкнуть, но на эту смотрю, потому что взгляд почему-то отмечает полное отсутствие любых блестящих деталей. Реально, как будто сейчас из нее выйдет Анти-бэтмен.

Но из машины никто не выходит. Вместо этого распахивается дверь здания и на крыльце появляется мужчина.

Мир вокруг внезапно затихает.

Шум машин, голос Артема, музыка из динамиков ТЦ — абсолютно все исчезает, как будто я проваливаюсь в вакуум.

Сначала зрение подводит, плывет. Хочется потереть глаза, чтобы навести резкость, но меня словно заклинило в одной позе. Как будто я заяц с барабаном, у которого внезапно кончился завод, и он застыл в самой нелепой позе, какую только можно придумать.

В мире не так много очень высоких мужчин. Я знала такого только одного.

Этот, на крыльце — такой же.

Очень высокий, невероятно широкий в плечах и длинноногий. На нем только темно-серая рубашка с закатанными рукавами, обнажающими сильные, полностью перекрытые татуировками предплечья. Пиджак он небрежно несет в одной руке, на ходу бросает взгляд на часы.

Слегка хмурится.

Господи.

Я по-прежнему не могу пошевелиться, зато весь остальной мир начинает адски раскачиваться. Штормит. Как будто хочет мной стошнить.

Мужчина идет тяжело и уверенно, но при этом — слегка лениво и пружинисто, как будто не собирается действовать резко прямо сейчас, но всегда, каждую минуту к этому готов.

Он словно владеет пространством вокруг себя.

Я непроизвольно считаю его шаги, а мое сердце добровольно подстраивается под их ритм.

Это просто галлюцинация, Санни.

Просто ты очень-очень устала.

Просто… его волосы кажутся такими из-за… света, вечера и чего угодно, а на самом деле просто очень светло-русые, не уникальные.

Мужчина на секунду замирает возле машины — наверное, ему пришло уведомление на телефон, потому что достает его из кармана и начинает хмурится еще больше.

Свет фонаря падает на профиль, выхватывая резкую линию челюсти, прямой нос и поджатые губы.

Волосы того самого платинового оттенка, хоть теперь они подстрижены чуть короче.

Татуировки на руках, тыльных сторонах ладоней и даже на длинных пальцах.

«— Это компас. Чтобы никогда не заблудиться и найти дорогу домой.

— И где твой дом. Доберман?

— Там, где ты, мелкая…»

Три года назад во мне не осталось ничего живого. Сердце сдулось, как дешевый воздушный шарик, и я потихоньку набила его стекловатой, чтобы оно больше никогда и никого не смогло любить, чтобы кололось каждый раз, когда вдруг ёкнет. Ромка высадил цветочки в этой непригодной безжизненной почве и они даже проросли, начали заполнять полую мышцу чем-то теплым, что заново научилось любить — уже не того и не так, но тоже — сильно.

Но прямо сейчас над всей этой клумбой появляется черная грозовая туча. Молнии без разбора начинают лупить куда попало, заставляя сердце сбоить, дышать слишком часто, расходуя весь воздух в легких. А вдохнуть хоть бы раз — не получается.

Этого не может быть.

Я знаю каждое движение этого человека.

Я знаю, как напрягаются эти плечи, когда он злится.

Я знаю, как он наклоняет голову, когда прислушивается.

Я три года выкорчевывала из себя наивную веру в то, что он жив!

Три долбаных года училась жить с мыслью, что он никогда не появится на пороге!

Что не будет, как в кино — вдруг прилетит встречать меня из роддома, обнимет, поцелует, скажет, что мы сделали самого красивого ребенка в мире, а потом посмеется и успокоит, потому что все остальное окажется просто дурным сном.

Я ненавидела его за предательство и любила за то, что умер вместо меня!

Водитель выходит из «Рендж Ровера», уступая ему водительское место.

Дверь захлопывается с глухим, окончательным звуком. Двигатель отзывается низким рыком, и автомобиль плавно вливается в поток, исчезая в темноте проспекта.

— Александра? Что-то случилось? — присутствие рядом Артема прорывается в мою новую хрупкую реальность.

Зарубин успевает подхватить меня под локоть за секунду до того, как мои ноги окончательно слабеют. Если бы не он — я бы просто кубарем свалилась с лестницы, потому что полностью дезориентирована.

Так же не бывает, чтобы мертвецы ходили по земле. Это же не долбаный фильм Ромеро!

Я просто обозналась. Увидела высокого светловолосого мужика, и…

Боже, да откуда бы у капитана Аггера, была такая тачка?!

— Кто...? — С трудом узнаю в сорванном шепоте — собственный голос. Хочу прокашляться, но не получается.

Вместо этого просто киваю вслед машине, которой там уже давно нет.

Артем прослеживает за моим взглядом. До безобразия расфокусированное зрение все равно подмечает, что его лицо становится жестче, губы смыкаются в тонкую линию.

— Это… гм-м-м… «слава_богу_что_не_знакомы_лично», — последние слова Зарубин произносит нарочитой скороговоркой.

А имя у этого человека есть?!

— Аггер. Официально — рулит всей логистикой.

Моя голова снова начинает кружится, а мир — опять шатается.

Покрывается трещинами как яичная скорлупа.

Воздух вокруг меня стремительно заканчивается, легкие сжимаются до размеров чернослива.

Рулит всей логистикой…

Мозг фиксирует эти три слова, превращая их в головоломку.

Три года назад мой отец рулил половиной логистики, а теперь все это в руках человека, который его убил.

Какие «удивительные» совпадения.

Очень логичное объяснение, откуда у капитана Аггера такая тачка.

— А не официально?

— Что? — переспрашивает Зарубин, видимо, потому что я едва подаю голос.

Ничего, у меня сейчас есть очень веская причина быть размазней — не каждый день узнаешь, что прошлое, оказывается, не героически скончалось, а хитро поимело тебя… еще разок.

— Кто этот человек не официально? — повторяю свой вопрос. Перед глазами уже сплошная черная дымка. В сознании держусь, кажется, на чистом упрямстве.

— Ну… тот, кто держит за горло криминальные и околокриминальные структуры. Кому можно безнаказанно «решать проблемы» всеми способами, если вы понимаете, о чем я. — Артем вздыхает и подтягивает меня ближе, пытаясь обнять. Я не могу сопротивляться, потому что тело абсолютно не слушается. — Но я надеюсь, что вы не понимаете. Может, поужинаем? Вы глядите истощенной. Здесь в двух кварталах отличная пиццерия, но если хотите — любой рест…

Мир, наконец, окончательно затихает.

Пока я три года умирала от горя и растила сына в чужой стране, пока придумывала, что расскажу ему про его отца-героя, который присматривает за ним с неба… пока училась не бояться собственной тени…

Он был тут — живой и вполне здоровый.

Почивающий на лаврах резни, которую сам же и организовал.

Здания начинают медленно крениться в сторону, огни рекламы расплываются в одно слишком яркое, прожигающее меня насквозь пятно.

Артем что-то говорит, прижимает еще сильнее, но все это бессмысленно, потому что темнота уже подступает к самым глазам.

Черная и густая, такая же, как стены того здания напротив.

Единственного, которое продолжает стоять, пока весь остальной мир проваливается в океан боли вслед за мной.