Глава четвёртая: Аггер
— Александр Дмитриевич, вы же понимаете, что ваш визит — это больше, чем просто жест вежливости. Это сигнал рынку.
Голос заместителя министра инфраструктуры жужжит у самого уха.
Раньше бы раздражал, а сейчас я просто игнорю. Что он чешет — не суть важно.
Мы идем сквозь толпу в центральном холле «Скайлайна», и я физически ощущаю, как пространство вокруг прогибается — люди начинают расступаться, взгляды липнут к спине. Там, где прохожу — кругами разлетается шепот.
— Рынок не нуждается в сигналах, Андрей Петрович, — отзываюсь, не замедляя шаг. Тон как обычно не повышаю, возможно, он даже не слышит меня сквозь шум голосов и ненавязчивый лаунж. — Достаточно просто порядка.
— Разумеется, да… конечно…
Я терпеть не могу такие сборища. Если бы меня спросили, что в моем новом статусе самое отвратительное, то не задумываясь ответил бы — вот это, необходимость изображать светскую вежливость, даже если от меня требуется минимальное соблюдение официоза. Ненавижу все кривляния, просто с души воротит. Хорошо, что в целом никто не ждет от меня больше пяти минут личного присутствия. Достаточно просто засветить рожу — и все, можно валить.
Я скольжу взглядом по толпе, выхватываю одну, вторую и еще с десяток знакомых физиономий. Такое чувство, что тут собралась половина кабмина и сразу видно, у кого дела на пике — те с содержанками, кто в жопе и под прессом — с женами и выводками детей.
Пожимаю пару рук, киваю, иду дальше.
Взгляд скользит по вывескам, от обилия разодетых в блестящие шмотки женщин рябит в глазах. По случаю открытия двери всех торговых площадок гостеприимно открыты, многие традиционно украшены шариками, но мой взгляд цепляется за стильно оформленную внутреннюю витрину с лаконичной вывеской и пафосным слоганом. Отмечаю, что значительная часть мужской половины гостей топчется именно там — еще бы, после заголовка, обещающего «одежду для тех, кто правит миром», даже мне становится любопытно.
Но за три шага от порога начинает звонить телефон — приходится задержаться и взглядом выпроводить замминистра, чтобы не мешал мне разговаривать. Вопрос, к счастью, пока не требует моего непосредственного участия, так что я просто слушаю и делаю короткие четкие ремарки, пока взгляд следит за террариумом внутри бутика. Парочке чиновников внутри я бы лично посоветовал не поглядывать на модные пиджаки, а лучше сделать замеры метр на два для всем известного деревянного ящика, потому что, блядь, нарываются уже который месяц. Думают, раз у них мандат, то поймали бога за бороду.
Еще одному «умнику», который вывел в свет свою новую любовницу, лично хочется глаза на жопу натянуть, когда в ответ на мое присутствие, начинает лыбиться. Легко быть смелым, когда вокруг толпа, а две недели назад…
Фу, блядь.
Решив вопрос по телефону, внутрь заходить уже не спешу.
Пять минут моей обычной вежливости закончились, можно уходить.
Я так и планирую, но передо мной вырастает какой-то коротышка в узких прямоугольных очках без оправы и начинает рассказывать, что очень, очень рад меня видеть. Трясет мою руку двумя своими, говорит, что мы с ним уже виделись там-то и там-то — в душе не ебу, о чем он. У меня отличная память на имена и лица, и раз это в ней не сохранилось — значит, он просто никак не попадает ни в сферу моих интересов, ни в ареал моей охоты.
— Не утруждайтесь, — отказываюсь от предложения выпить и все-таки захожу внутрь.
Блядь.
Я не знаю, с чем это связано, но в плотном запахе посетителей, с которым не справляется даже работающий на всю катушку кондиционер, нос улавливает аромат ванильного пломбира. Задерживаю дыхание — и передо мной снова вырастает замминистра.
Меня так эскортницы не добиваются, как этот мужик.
—...и тогда мы, возможно, сможем пересмотреть квоты на терминале «Южный»? — слышу обрывки его жужжания. — Город от этого только…
Я не слушаю.
Взгляд цепляется за светлую макушку в дальнем конце зала.
Всего на секунду. Не знаю почему именно за нее — возможно, всему виной тонкий луч направленного из-под потолка светильника, подсвечивающего золотистый оттенок волос. А может это из-за проклятого аромата мороженного, который как будто еще больше усилился.
Сердце на мгновение привычно сжимается… но я заставляю себя отвернуться. Это старый фокус моего мозга. За последние три года я видел такую же «макушку» у каждой второй блондинки, в каждом аэропорту, в каждом ресторане. Память — мой самый больной и самый травмированный орган, который до сих пор упрямо пытается найти в толпе одно конкретное лицо.
— Александр Дмитриевич? — замминистра пытается перетянуть на себя фокус внимания.
— Квоты останутся прежними. Я не занимаюсь благотворительностью.
Делаю шаг в сторону, пытаясь отделаться от его липкого внимания.
Бросаю взгляд на часы — мои «пять минут вежливости» еще ни разу за три года не были такими длинными. Но почему-то, вместо того чтобы рулить к выходу, снова шарю взглядом по толпе. Как будто где-то там спрятан чертов невидимый магнит, настроенный на частоту моего пульса. Сейчас, кстати, непривычно немного ускоренного, хоть для этого нет никаких предпосылок.
Что за хуйня, Аггер?
Ответ прост — толпа немного расступается, и теперь я отлично вижу лицо «светлой макушки».
Она стоит боком, улыбается и легко жонглирует вниманием сразу трех важных «шишек».
Время не просто останавливается.
Оно, сука, умирает.
Я знаю эту улыбку.
Узкий подбородок.
Движение рукой, когда откидывает за спину волнистые локоны — они стали длиннее, кончики достают до поясницы, прикрывая покрытую веснушками спину в разрезе платья.
Кончики пальцев предательски покалывает от боли воспоминаний — я помню каждый позвонок.
И изгиб шеи — тоже.
И как она там пахнет, блядь.
И какая на вкус кожа, и как она стонала, когда забывшись, слишком сильно впивался в нее зубами.
Воздух в легких становится острым, как битое стекло.
Это не морок.
Не галлюцинация.
Это Санни.
Мир стремительно сужается до одной точки.
Кто-то лезет под руку — посылаю нахуй, сразу и жестко.
Обещаю разбить ебало журналисту, который пытается сунуть под нос камеру.
Шаг вперед — и аромат пломбира окончательно вгрызается в меня хулиардом отравленных зубов.
— Александр Дмитриевич, можно с вами… — женский голос врывается в этот вакуум одновременно с тем, как в рукав пиджака впиваются пальцы с длинными острыми ногтями.
— Руку убрала, — мой голос звучит тихо, без реверансов, и так, что оставшаяся безымянным и безликим болванчиком женская особь отскакивает, как от удара током.
Санни безраздельно владеет моим вниманием, хотя сама до сих пор ни разу не посмотрела в мою сторону. Может, уже видела, и теперь нарочно избегает?
В ушах бьется громкое и искренне: «Я тебя ненавижу, Аггер!»
Откуда она тут взялась?!
Пытаюсь прикинуть, в качестве кого она здесь. Просто «мимо проходила»? «Специально приглашенная звезда»? Чья-то, блядь, невеста или уже жена?!
Последнее предположение подкатывает к горлу черной и густой, как нефть, ревностью. Здесь полно тех, кому Александра Захарова могла бы составить «правильную подходящую пару», проблема в том, что она вряд ли до сих пор — Захарова. Я не уверен даже, что до сих пор «Александра».
Делаю шаг в сторону, когда к ней подходить какой-то хлыщ — высокий, подтянутый, с рожей, которая мне определенно знакома. Делаю пару шагов в сторону, словно обхожу арену, возвращая себе прежний вид. Теперь — чуть лучше.
Она отказывается от шампанского, которое предлагает «шнурок», чуть подается вперед, прислушиваясь к шутке одного из троицы — владельца банковской сети, того, что мой сосед. Тесный земной шарик.
Санни смеется — открыто, ярко.
Так, что моя рука рефлекторно тянется к стакану с виски, который предлагает официант.
Делаю жадный глоток, но крепкий алкоголь ощущается, как дистиллированная вода.
Взгляд ловит каждое изменение в ее внешности, хоть на самом деле их не так уж много.
Волосы того же цвета, возможно, просто завиты чуть больше, хотя они и раньше словно жили своей жизнью. Почему-то в башку настойчиво лезет та ночь, когда она была сверху и влажные пряди взлетали вверх, пока я…
Незаметно, с трудом сцеживаю воздух сквозь сжатые зубы.
Санни больше не прячет веснушки — они густой россыпью лежат на ее лице. Я почти уверен, что даже с такого расстояния вижу тот маленький островок на щеке, их там ровно двадцать три штуки. Блядь, я не помню, сколько раз упал, пока учился заново ходить, не помню, сколько осколков из моего тела вытащили, когда я чуть не попрощался с жизнь, но помню все ее веснушки.
Владелец банков наклоняется к Санни, что-то говорит, она качает головой, пытается казаться вежливой — очень, неплохо, кстати, симулирует — но я вижу едва заметное натяжение кожи на скулах. Теперь они стали острее. Взгляд, подведенный чем-то темным — выразительнее. На губах — едва заметный оттенок розового. «Шнурок» рядом пялится на них, стоя чуть в стороне. Видимо думает, что раз Санни увлечена разговором, то она нее можно смотреть вот так. Или у него есть право?
Я делаю еще один глоток и еще один шаг. В сторону, не приближаясь.
Теперь ее лицо почти что напротив моего.
Посмотришь на меня, Соска? Или ты уже видела и тебе не интересно?
Санни действительно скашивает взгляд — но не на меня, а на тощего. Он тут же растягивает рожу чуть ли не в оргазмической улыбке. Наклоняется к ее уху — не слишком близко, но достаточно, чтобы я мысленно открутил ему голову.
Кладет руку ей на талию — на мгновение, словно бы метит территорию.
Кончики его пальцев касаются обнаженной кожи на спине моей Соски.
Или она теперь — его?
Откуда ты тут, блядь, взялась?!
В моей голове всегда идеальный порядок. Я умею контролировать свои мысли. Я даже собственную память выдрессировал до состояния, когда она впадет в летаргию и остается там, пока я сам не решу, что готов устроить сеанс мазохизма. Но сейчас в башке вакханалия.
Вопросов так много, что я с трудом вылавливаю в этом хаосе крупицы чего-то стоящего.
Во-первых, рожа «шнурка» не просто так мне знакома. Это — Артем Викторович Зарубин, владелец вот этого вот всего. И еще некоторого количества элитной коммерческой недвижки. Лично мы не знакомы, потому что наши сферы интересов не пересекаются, но одно то, что его имя не засвечено в делах, которыми занимаюсь я, заставляет меня чувствовать себя грязным даже в идеально белой рубашке.
Во-вторых, Санни к нему не жмется, но и руку не убирает. Они точно знакомы, он позволяет себе больше, чем допускает вся эта светская мишура.
В-третьих, за три года я впервые испытываю настолько жгучее желание причинить боль живому существу. А сталкиваться приходилось с отморозками, на которых пробу ставить негде.
Что Санни тут делает?
Почему спустя столько лет, она вдруг появляется практически у меня перед носом — и я узнаю об этом совершенно случайно?
Меня на секунду отвлекает вторгающаяся в мое дурное настроение брюнетка лет тридцати — помощница одного из депутатов. Говорит что-то — а я просто смотрю поверх ее головы и не пытаюсь изобразить даже вежливый интерес. Игнорирую любые попытки завязать даже вежливую беседу, хотя ей от меня явно нужно что-то большее.
Я двигаюсь дальше, точно отмеряя расстояние, которое кажется мне безопасным.
Для нее.
Потому что теперь, когда схлынула первая волна шока, желание сграбастать Санни в охапку жестко гасит отрезвляющая действительность — нельзя. У меня руки в крови не то что по локти — по горлышко. Где, блядь, я — а где ее веснушки.
Даже почти удается убедить себя свалить нахуй, пока она меня не заметила, но…
Она уже заметила.
Наши взгляды сталкиваются через почти десяток метров заполненного телами зала.
Ощущается это как удар — беззвучный, но оглушающий.
На мгновение — дезориентирующий, как контузия.
Привет, Соска. Ты пиздец какая красивая…
Первые секунды мы просто смотрим друг на друга.
Все остальное — живое и не живое — превращается в размытый фон.
Зеленые глаза, не моргая, смотрят в упор.
Расстреливают.
В них не то чтобы шок, скорее, что-то больше похожее на недоумение.
С которым Санни тут же справляется.
И на смену первой оторопи приходит хорошо считываемый, брошенный мне в рожу как дуэльная перчатка, вызов.
«Я тебя ненавижу, Аггер!» — орет этот взгляд.
Подбородок чуть вздергивается.
На лице появляется выражение: «Да, я здесь, и что ты мне сделаешь?»
«Всего лишь сожру, мелкая, как тебе такой расклад?» — отвечает мое «лицо», но это мизерная часть того, что я на самом деле хочу с ней сделать.
Как и не было трех лет.
Как будто только утром оставил ее сонную и затраханную в кровати, приказал Гарму охранять и ушел, искренне веря, что через пару дней мы свалим и начнем новую жизнь.
Наивный, блядь.
Санни слегка отодвигается влево, когда к ней лезет очередное мужицкое тело, на этот раз — кто-то из министерства.
Я синхронно двигаюсь вправо.
Мы держим зрительный контакт.
Иногда в него вламывается Зарубин — замечает меня и кивает.
В отличие от его клешни, которая периодически ложится Санни на спину, этому кивку не уделяю никакого внимания. А вот на руке уже мысленно переломал все пальцы. И когда Зарубин в очередной раз пытается до нее дотронуться — едва заметно веду головой.
Даже не думай.
Он одергивается, начинает суетливо поправлять манжеты рубашки, переминаться на месте. Санни это замечает — и направленный на меня взгляд становится откровенно злым.
Мы снова делаем по шагу.
Кружим по этому залу, бодаясь взглядами и швыряя друг в друга миллиарды невысказанной боли, словно на корриде. Причем я четко ощущаю себя быком, в которого она уже метко всадила пару мечей, потому что «испытание плаща» и «терцию бандерилий» мы пропустили, и сразу перешли к «сладкому» — танцу смерти.
Мелкая, пикадор должен воткнуть шпагу в сердце быка в первые десять минут. Справишься?
Она секунду смотрит строго мне в глаза.
А потом — разрывает зрительный контакт, резко, без предупреждения, поворачиваясь спиной. Совершенно естественным, лишенным кокетства жесте, отводит волосы на грудь, показывает беззащитную белую кожу в темно-красном, как артериальная кровь, глубоком вырезе платья.
Она справилась, потому что мое сердце реально взрывается от острой боли.
Более очевидного «не смей ко мне приближаться» Санни не сказала бы даже словами через рот.
Я стою в нескольких метрах от нее и только годы притворства и «серой» жизни помогают прятать эмоции за фасадом безразличия.
В кармане начинает настойчиво вибрировать телефон. Прикладываю его к уху, пытаюсь вникнуть в проблему, которая без меня все-таки не решилась. Наверное, так даже к лучшему, потому что в эту минуту хаос во мне уже достиг состояния, после которого обычно взрываются ядерные реакторы. И я совсем не уверен, что в таком состоянии не наломаю дров — желание схватить Соску и утащить ее в берлогу не удается приспать никакими аргументами «против».
— Тут прям серьезные ребята подгребли, — отчитывается в динамик Макаров. — Игрушками затаренные, как взрослые.
— Еду.
Я бросаю взгляд на Санни.
Это глупо, но мысленно прошу ее посмотреть на меня. Даже добавляю одно короткое, почти забытое «пожалуйста».
Она не поворачивается.