Глава пятая: Санни

Дождь в столице не просто идет — он как будто пытается устроить здесь мини-версию Всемирного потопа.

Я планировала остаться всего на два дня — пока салон-магазин будет работать с первыми клиентами, чтобы убедиться, что персонал в зале и персонал в мастерских знают свое дело и правильно работают с клиентами.

Но у судьбы на меня как будто другие планы, потому что с ночи объявлено штормовое предупреждение и все рейсы отменены.

Что-то как будто удерживает меня в этом городе на целые лишние сутки, как будто мало того, что последние сорок восемь часов я чувствую себя в нем словно точка на поле для сапера, окруженная сплошными флажками без предупреждений.

Я прижимаюсь лбом к прохладной поверхности она такси и чувствую раздражающую волну глухого бессилия и раздражения на обстоятельства, с которыми ничего нельзя поделать. Хотя на всякий случай уже готова бежать домой хоть на поезде, хоть на автобусе, хоть как придется, даже если это займет лишние сутки и окончательно меня вымотает.

Я практически не сплю последние две ночи.

Точнее будет сказать — не сплю после встречи с Аггером, хотя, если быть до конца откровенной, после того, как я узнала, что башня напротив принадлежит его логистическому хабу, мысль о том, что рано или поздно мы все равно столкнемся, поселилась в моей голове на ПМЖ. Но я надеялась, что это случится хотя бы не так рано, что у меня будет время морально подготовиться и… просто еще разок вспомнить все, что случилось три года назад, чтобы убедить окончательно свихнувшуюся совесть, что я поступаю абсолютно правильно, ничего не говоря ему о сыне.

Честно говоря — нифига эта мантра не работает.

Зато отлично работает понимание, что человеку, которого я видела в день открытия, ничего не стоит забрать у меня Ромку силой. А почему бы нет? Он же не так легко отобрал у меня сначала любовь, потом — мою жизнь, империю моего отца и даже мое право быть «Захаровой». Хотя, если уж начинать вспоминать, то началось все с забранных силой ключей от «Порше».

Я недобро усмехаюсь и тут же дергаюсь на вибрирующий в сумке телефон.

На заставке входящего видеовызова фотка улыбающегося Ру — в кугуруми в виде кенгуренка. Картинка немного дергается, фокус ловится не сразу, но когда на экране появляется сначала улыбчивая Санта — супер-классная няня Ромки, а потом — его заспанная, взлохмаченная макушка.

Я наконец-то делаю полноценный вдох. Обычно сын просыпается очень рано (хотя любит поспать днем и это просто счастье), но именно сегодня, когда я адски по нему тоскую, решил заспаться на целых несколько часов больше. Я раза три их набирала, но каждый раз Санта показывала только его спящее умиротворенное личико.

Боже, это ведь впервые, когда я рассталась с ним почти на неделю. Этого достаточно, чтобы я поняла — больше никогда-никогда так надолго!

— Мама! — Ру тычет пальчиком в камеру, и я вижу его пухлую щеку и кончик носа.

— Привет, мой хороший, — я улыбаюсь со всей силой облегчения, которое испытываю. — Как ты спал?

— Я летал на… облаках! — Ромка тут же задирает ручки вверх, показывая, что это было очень высоко. — И еще на лоша… лошадках!

Пару месяцев назад я возила его в контактный зоопарк и когда сын увидел лошадей и пони — случилась любовная любовь. Но посадить его верхом даже на самого смирного пони под присмотром инструктора, я все равно не рискнула. Возможно, нужно его все-таки покатать.

— Я соскучилась, — едва держусь, чтобы не шмыгнуть носом. Ру всегда чутко реагирует на мое настроение, и если вдруг я кисну — он тоже начинает хныкать.

Сын тянется к экрану и громко чмокает меня через «стекло».

Я отвечаю ему тем же — много-много-много раз, запрещая себе даже на мгновение поддаваться панике.

Через секунду я слышу за их спинами знакомый цокот и в экран втискивается Гарм, разглядывая меня как всегда с легким непониманием и наклоном головы. Ему сложно представить, почему он меня видит и даже слышит, но не может лизнуть или почувствовать запах. Поэтому вместо меня старательно лижет Ромкино ухо, и сын тут же заливается громким хихиканьем, скручиваясь словно маленький ежик.

Санта в курсе, почему я задержалась, и она правда святая, потому что никаких упреков и попыток что-то выторговать за еще один день она себе не просит. Только все время шлет мне фото и маленькие голосовые, каждый день пачками.

— А когда ты… приедешь? — Ромка очень старается проговаривать все буквы, хотя особых проблем кроме естественного детского «акцента» у него нет. Даже коварные «л» и «р» даются ему почти правильно.

— Сегодня или завтра, обещаю. Даже если придется нанять лодку и грести самой.

— Привезешь мне что-то? — Ру щурится, в его глазах — точь-в-точь таких же голубых, как у отца — зажигается упрямый огонек.

— Обязательно, мой хороший. — Подарки ему уже давно куплены, хотя если бы я могла — подарила бы Ромке весь мир, в котором не будет ни боли, ни слез. Двадцатилетняя я посмеялась бы над такими мыслями, а я сейчас очень жалею, что это не в моих силах. — Люблю тебя.

Сын машет мне рукой и снова пытается поцеловать экран.

Связь обрывается.

Я еще какое-то время смотрю на свое отражение в потемневшем стекле и, собравшись с силами, перестраиваюсь на рабочий лад.

Таксист высаживает меня у самого входа, я раскрываю зонт и сильный порыв ветра едва не вырывает его из моих рук. По лестнице бегу так быстро, как не бегала уже давно — ощущать за спиной глаза-окна «черной злодейской башни» просто невыносимо. Понимаю, что это всего лишь плод моего воображения, но каждый раз кажется, будто за одним из них стоит мое двухметровое прошлое.

В тепло и уют торгового центра ныряю почти что со вздохом облегчения.

До открытия целый час, так что в «Скайлайне» еще пусто, только охранники лениво патрулируют коридоры и технический персонал до блеска натирает полы массивными моющими машинами.

В моем бутике уже вовсю кипит работа, а запах новых рулонов шерсти и дорогого шелка на подкладку приятно щекочет ноздри. Там, где я могу хоть что-то контролировать, мне намного спокойнее.

Я беру купленный для меня кофе, делаю пару глотков и сразу же включаюсь в работу. К счастью, ее действительно много и я должна бы быть в полном восторге — рекламное агентство действительно обеспечило такой промоушен, что запись забита на две недели вперед. О таком можно только мечтать, но все портит чертова башня напротив. Она словно нарочно отбрасывает тень на мой успех, напоминая, что где-то там сидит человек, который может одним щелчком пальцев обеспечить мне нерешаемые проблемы.

Я была уверена, он появится на следующий день.

Ждала его как дура, запрещала себе смотреть на дверь, но дергалась на каждый звук колокольчика. Даже мысленно отрепетировала фразы, которыми его «встречу», представила свой взгляд со стороны и строила ледяную стену безразличия.

Убедила себя в том, что жду его появление не потому что сердце отчаянно рвется на куски, а потому что я должна получить заслуженную сатисфакцию в виде плевка ему в лицо. Чтоб он подавился своей ложью и украденной у меня жизнью.

Но он не пришел.

Ни на следующий день, ни вчера.

И я полночи убеждала себя в том, что так даже к лучшему. Так все логично и понятно — я для него просто «событие вечера», примерно как несмешной клоун, представление которого Аггер уже видел, пересмотрел, оценил изменения и поехал дальше по своим делам.

Сегодня я уже никого не жду, позволяя рабочему ритму проглотить меня с головой.

Уделяю внимание целому замминистра Ковалю, улыбаюсь ему и веду светскую беседу, иногда вставляя поддерживающие ненавязчивый разговор реплики, пока механически прикладываю сантиметровую ленту к спине и отмечаю мелом изгиб плеча.

И все же, он отмечает мою молчаливость и задумчивость.

— Это просто акклиматизация, — вру с чистой совестью. — Рига намного спокойнее. Там нет такой… давящей архитектуры.

Имею в виду «черную башню», и Коваль понимающе кивает.

— Александр Дмитриевич любит масштаб, — посмеивается мужчина, вряд ли замечая, что это «Александр Дмитриевич» действует на меня, как гильотина. — Но вы не переживайте, в его тени иногда даже безопаснее. Главное — не переходить ему дорогу.

Я едва не втыкаю булавку в плечо непрошеному советчику.

Три года назад эта тень так «накрыла» мою жизнь, что пришлось заново учиться видеть солнце.

К обеду шторм на улице усиливается. Небо становится почти черным, ветер воет в вентиляционных шахтах ТЦ, но на поток клиентов это никак не влияет. Они приходят один за другим — солидные, уверенные в себе мужчины. Одни смотрят на меня с интересом, другие пытаются флиртовать.

А я все время кошусь на дверь — и злюсь на себя за эту слабость.

Вместо облегчения, что мы больше не пересечемся, чувствую зреющий болезненный внутренний нарыв, внутри которого убийственная доза деструктивных эмоций.

Я настолько поглощена своей злостью, что не замечаю, как шум в зале стихает. До закрытия остается всего полчаса, мои помощницы ушли на склад чтобы сделать подбивку по материалам и дозаказ. А я продолжаю гипнотизировать приложение с погодой, где до сих пор висит проклятый «желтый уровень». Если взять билеты на поезд сегодня — домой я приеду только через сутки! Если дождь закончится ночью — утром я могу сесть на самолет и быть в Риге уже…

Перезвон дверного колокольчика звучит неожиданно чисто и почти мелодично.

Я стою спиной к входу, склонившись над столом, и чувствую, как воздух начинает стремительно меняется. Становится горячим, как раскаленный камень. И опасным.

В противовес этому затылок обдает ледяным холодом.

Сердце делает один тяжелый, болезненный удар — и проваливается в пустоту, из которой не слышно, бьется оно или просто разбилось вдребезги.

— Здравствуй, Александра.

У меня было три года, чтобы забыть этот голос.

Хотя бы не помнить его оттенки так очевидно, но в эту секунду я ощущаю его ровно так же, как и тогда. Когда мы смотрели друг другу в глаза — в кабинете, где на полу с простреленной головой в луже собственной крови лежал мой отец.

Он такой же хриплый и низкий, с нотами резкости, которые он даже не пытается замаскировать.

Я узнаю даже характерные, чуть более жесткие чем у все остальных людей, буквы «р». Боже, Ромка когда вырастет — будет говорить так же. Я знаю. Я не гадалка и не Ванга — я просто, блядь, знаю! У меня от этих чертовых раскатистых взвуков вибрация по позвоночнику до копчика и вверх, прямо в голову, со взрывом, от которого перед глазами на мгновение все меркнет, и включается старое кино — как накрывал мои плечи теплым пиджаком, как обещал защищать, как привез чертово мороженное и зайца с дурацкой улыбкой…

Я медленно, очень медленно выпрямляю спину.

Взгляд падает на лежащие рядом на столике инструменты — лента, мелок, игольница. Большие и тяжелые ножницы. Даже не пытаюсь скрыть свои мысли и действия, когда уверенно сжимаю на них ладонь.

Наивно кажется, что раз тяну с ответом — он просто уйдет. Но нет — я чувствую его через расстояние, воздух и одежду, через три года пропасти.

Большого. Мощного.

И чертовски живого.

Пауза затягивается, рискуя превратить меня в посмешище. Поэтому я беру себя в руки и поворачиваюсь, плавно, сохраняя остатки достоинства, которое он одним своим появлением размотал вдребезги. Маленькой глупой аквариумной рыбке очень хочется броситься ему на шею и разрыдаться, потому что… живой.

Но за три года, пока я карабкалась из умиральной ямы, у меня отросла еще одна извилина, а еще — чувство самосохранения, которое больше не даст попасться в одну и ту же ловушку дважды.

Аггер стоит у самого входа, заполнив собой все пространство моего маленького, изящного мира. Черный пиджак расстегнут, на плечах явно дорогой ткани остались маленькие пятнышки от дождя, под ним — идеально сидящая на груди темно-синяя рубашка. Брюки, безупречно подогнанные по мощным бедрам и длинным ногам. Остроносые туфли, слегка влажные, но чистые.

Замечаю выглядывающий из-под манжеты край стильных часов на стальном ремешке. Это не «Ролекс», конечно — он же целый околокриминальный «серый кардинал», а не какой-то цыганский барон, но наверняка что-то такое же дорогое.

Мы стоим так близко, что теперь я могу рассмотреть еще один шрам на его лице — резкий, чуть светлее основного цвета кожи, лежащий на щеке почти что ровным росчерком.

Слева.

Машинально провожу пальцами по своей щеке, ощущая фантом того дня.

Был выстрел, был ужасный, чудовищно близкий свист, а потом ощущение капающей на лицо крови.

Не моей — его.

Не его, Санни… Точно не вот этого человека…

Мужчина, стоящий напротив меня, просто… потрясающий, но я его ничерта не узнаю.

Я его вообще не знаю!

Он не похож ни на зомби, ни на призрака. Тем более вот так не выглядит униженно приползший на брюхе бывший, который вдруг решил покаяться и вымолить обратный билет в мою жизнь.

Аггер похож на бога войны, который почему-то решил, что наши с ним пути должны пересечься еще раз.

Я не трусиха и не слабачка, но если бы два месяца назад я знала о таком «бонусе», идущем в комплекте к предложению Зарубина, я бы ни за что на свете на это не подписалась.

Аггер, заметив мой жест с ножницами, дергает уголком рта, но глаза остаются максимально холодными и изучающими.

— Серьезно? — кивает на ножницы. — Собираешься прикончить меня вот этим?

— В вас сложно промахнуться… Александр Дмитриевич. — Мой голос звучит на удивление твердо, хотя под кожей все дрожит от невыносимой тупой боли. — Вы отличная мишень, как сказал бы мой инструктор по стрельбе.

После того, как в моей жизни появился Ромка и в какие-то моменты мне начало казаться, что я делаю недостаточно, чтобы он был в безопасности, пришлось улучшить свои навыки по некоторым предметам не из школьной программы.

— Не обязательно мне «выкать», Александра.

— Обязательно, Александр Дмитриевич. — Моя ладонь, до боли сжимающая стальные кольца ножниц, предательски потеет. — И я бы попросила вас уйти из моего салона — мы уже закрыты.

Он бросает короткий, но выразительный взгляд на наручные часы, и снова на меня, все так же улыбаясь только уголком рта.

Ладно, проехали.

— Я просто хочу, чтобы вы пошли нахер, — говорю вежливо-вежливо, улыбаясь максимально приветливо. Довожу ситуацию до абсурда — ну и что? — Так достаточно конкретно?

— Не очень клиентоориентированная стратегия, Александра.

— Могу себе позволить выбирать, на кого хочу ориентироваться, а на кого — нет. И я не обслуживаю убийц и предателей. Как говорится — ничего личного, просто чистый легальный бизнес.

Его лицо на мгновение становится каменным, мышцы на челюсти угрожающе перекатываются под кожей. Аггер не злится — по крайней мере, внешне. Он просто смотрит в упор и в голубых глазах столько тяжелой, подавляющей силы, что хочется запихать язык в известно какое место.

К счастью паника быстро проходит, потому что хоть я теперь и Ларсен, но Захаровой быть все равно не перестала, и огрызаться тоже не разучилась.

— Если это все, то… — Я не заканчиваю, спотыкаясь на его четких, лишенных суеты движениях, потому что вместо ответа Аггер начинает снимать пиджак.

Бросает его на одно из кожаных кресел для клиентов и идет ко мне.

Спокойно. Без агрессии и напора. Но от этого еще страшнее.

— Тебе придется меня обслужить, Александра. — Аггер останавливается в шаге от меня. — По-соседски.

Теперь он так близко, что я очень остро чувствую какой-то новый аромат.

Мой Доберман пах морозом, морем и свежестью, коктейлем от которого кружилась голова и трепетало влюбленное девичье сердце. Александр Аггер пахнет дымом и пеплом, горячими камнями и едва уловимым оттенком дорогих сигарет. Это настолько первобытно-опасный коктейль, что инстинктивно хочется сделать как он скажет — лишь бы только потом ушел, дал мне спокойно дышать.

— Нет, — сжимаю ножницы сильнее, хотя — куда уже больше? — Уходи… те.

— Разве я спрашивал твое согласие, м?

Действительно — не спрашивал. Но это мой салон! Моя жизнь! Мои руки, в конце концов!

— Я не буду до вас дотрагиваться, Александр Дмитриевич, — вздергиваю подбородок, хотя все равно смотрю на него снизу вверх, словно пытаюсь увидеть солнце, которое не греет, а испепеляет. — Боюсь, как бы меня не стошнило на вашу слишком дорогую рубашку.

— Ничего страшного. — Еще шаг — и Аггер нависает надо мной всем своим громадным ростом и чудовищно восхитительным широким разворотом плеч. Жаром, который ощущается через ткань моей и его одежды. Сводит с ума новым собой и своим новым запахом. — Это же просто рубашка… Санни.

За три года меня никто ни разу так не называл.

Мне кажется, что он делает это нарочно, чтобы меня расшатать, пока я тут ему изо всех сил «выкаю», стараясь держать дистанцию.

Дыхание перехватывает — от близости, от голоса, от того, что теперь он так близко, что я вижу маленькие морщинки в уголках глаз, которых не было три года назад.

Чтоб ты провалился, Аггер! Чтоб! Ты! Провалился, слышишь?!

Нельзя было стать еще лучше, но каким-то образом ему удалось.

Цитата про то, что мужчины, как хороший коньяк, с годами все лучше и лучше — слишком «ни о чем», потому что не передает вот эту жгучую трансформацию.

Доберман трансформировался в того самого Гарма из мифов — стал жестче, циничнее.

Пропитался порочной мужской красотой, от которой у меня предательски подгибаются колени и отключается мозг.

— Ты меня не заставишь… — Голос ломается, хотя все еще не дрожит.

— Мне бы очень этого не хотелось. — Он чуть хмурится и без каких-либо усилий забирает ножницы из моих судорожно сжатых пальцев. Откладывает их в сторону. — Поэтому, Санни, просто сделай свою работу. Можно даже не улыбаться — я как-то переживу.

За все эти годы я никогда не скучала по временам, когда у меня были дорогие шмотки и украшения да десятки тысяч евро. Даже когда начинало казаться, что точно уже не вывезу. Просто на второй чаше весов всегда был отрезвляющий образ Евсеева-младшего, воспоминания о его сальных взглядах и потных прикосновениях, и перспектива однажды стать игрушкой для его извращений. И вдруг оказалось, что есть простые и самые дешевые продукты в своей маленькой квартирке и ни от кого при этом не зависеть, намного вкуснее, чем давиться лобстерами и устрицами в поганой компании.

Но сейчас очень хочется хотя бы на секунду снова стать Санни Захаровой и хлопнуть дверью у Аггера перед носом, чтобы не думал, что все в этом мире легко и просто падает к его блестящим туфлям.

Он продолжает смотреть на меня с тем же выражением лица, что и раньше, как будто в его арсенале нет других эмоций. А может, это из-за шрама на лице? Я же когда-то читала, что лицо — такая сложная штука, что даже если задеть какой-то один нерв, то…

Аггер, как будто прочитав мои мысли, с немым вопросом поднимает бровь вверх.

Ненавижу его.

Не за то, что все эти три года жил припеваючи, обдурив одну глупую девчонку.

И даже не за то, что стоит тут и командует, прекрасно зная, что мне нечем ему противостоять.

А за реакции собственного тела, за то, что кожа буквально покалывает от потребности оказаться под его пальцами — проверить, такие ли они шершавые и твердые, как раньше, оставят ли маленькие синяки?

Я разворачиваюсь к нему спиной — может, и не очень разумно, но это же Аггер, и я прекрасно знаю, что если он пришел сюда чтобы свернуть мне шею — он сделает это даже глядя мне в лицо.

Делаю глубокий вдох… и откладываю ножницы.

Руки, слава богу, не дрожат, но кончики пальцев покалывает.

Беру сантиметровую ленту.

Это просто работа, Санни. Думай о нем обезличенно. Представь, что обмеряешь шкаф перед покупкой, а не самого охуенного мужика в этой Вселенной.

Поворачиваюсь — мы снова делаем друг в друга контрольные выстрелы взглядами.

Я выдерживаю, не моргая, не давая дрогнуть вежливой пустой улыбке, которая у меня для всех клиентов — и теперь для него. Показываю жестом, куда ему нужно пройти — в центр, на маленькую площадку рядом с зеркалами и рулонами. Аггер идет — я сзади. Рубашка у него просто роскошная — до синего текучего шелка невыносимо сильно хочется дотронуться, чтобы ощутить фактуру ткани. Теперь, когда я «в деле», на многие очевидные вещи смотрю совсем по-другому. Он очень-очень высокий и широкоплечий, у него широкая грудная клетка и узкая талия, мощные ягодицы и мускулистые длинные ноги. На таких мужчин в обычных магазинах ничего нет, не говоря уже об обуви. Даже его «телохранительские» шмотки были сшиты на заказ, видимо, как часть образа наемника. Его готовили войти в наш дом, наряжали просто как Золушку.

— Встаньте прямо, — бросаю сухо, останавливаясь в шаге у него за спиной.

У Аггера просто идеальная осанка и выправка — военная, ну да — так что мои слова звучат скорее по заученному. Но он все равно подчиняется.

Когда подхожу ближе, чтобы измерить обхват груди, мир окончательно сужается до запаха и жара, исходящего от его тела. Я стараюсь не касаться его пальцами, но это невозможно. Руки невольно задевают ткань рубашки, под которой перекатываются стальные мышцы.

Он горячий. Оглушительно горячий. Кровь бьется мне в лицо, выталкивая новую порцию воспоминаний — на этот раз пошлых и откровенных.

Каждое движение, которое приходится делать, перехватывает дыхание.

Я отхожу в сторону, меряю плечо — вдоль по руке, до самого запястья.

Пальцы с разбега натыкаются на неприкрытую манжетой кожу. Я быстро одергиваю руку — Аггер поворачивает голову в мою сторону, смотрит сверху вниз.

Очень тяжело не поднять в ответ свою, но у меня получается.

Еще шаг ему за спину — он продолжает следить, ловя мои движения.

Это унизительно, но приходится использовать маленький стульчик, чтобы нормально и качественно все измерить. Обычно я пользуюсь им, чтобы доставать что-то с верхних полок с тканями, а сейчас — вот так.

На мгновение кажется, что Аггер воспользуется шансом высказать по этому поводу колкое замечание, но он молчит. Чего нельзя сказать о пространстве между нами, потому что оно наполнено таким гулом, какой бывает возле высоковольтной линии в густой туман или сразу после дождя. Даже лампочки как будто начинают наперебой мигать, но это просто созданные моими нервами иллюзии.

Знакомый шрам на мужской шее все так же выглядывает из воротника рубашки, уже более жесткий, чем я помню раньше, но все такой же страшный и все так же «перебивающий» стальной воротник татуировки.

Закончив со спиной, с огромным облегчением спускаюсь обратно, к рукаву.

— Как ты здесь оказалась, Александра? — После затяжной паузы голос Аггера, звучащий над моим ухом, заставляет дернуться, едва не выронив инструмент. — В Риге тише и спокойнее.

Я даже не удивлена, что он знает про Ригу.

Но мысль о том, что он может знать и о Ромке, заставляет ладони предательски вспотеть.

Я не предполагала, что Аггер однажды всплывет на горизонте моей жизни — я же считала его мертвым и оплакивала! Но Ру прятала как могла, насколько вообще можно спрятать существование ребенка — не светила в социальных сетях, не делала из него «звезду» и нигде не упоминала. Но на всякий случай все-таки допустила вариант, что о сыне он может узнать. Несколько дней думала над таким вариантом развития событий, прочла десятки статей на соответствующую тему и даже посоветовалась со своим ИИ-помощником. Если коротко — никто не может силой заставить меня сделать ДНК-тест, если я не претендую на наследство и фамилию отца. А я не претендую, разумеется.

Но, боже… зачем Аггеру ребенок? Он же вон молодой, богатый, без кольца и с неограниченными возможностями. Просто чтобы насолить мне? Что-то еще из меня вытрясти? Что — булавки и пуговицы?

— Когда меня вышвырнули в другой стране… — Я отступаю на шаг, делаю заметку в блокнот, хотя уже сейчас знаю, что выучу все его параметры назубок, без подсказки. Но все эти механические вещи помогают держать панику на коротком поводке. — Условия, что мне нельзя возвращаться домой, не было.

— Это предполагалась, ради твоей безопасности.

— Прошло достаточно времени, — дергаю плечом. — Один человек предложил хорошие условия для расширения, а мне нужно на что-то жить — «Биркин» сама себя не купит.

— Один человек — это Зарубин? — Голос Аггера становится тише, в нем проскальзывают низкие опасные нотки.

— Вы так осведомлены о том, что происходит в моей жизни, Александр Дмитриевич, что вполне можете поговорить на эту и другие животрепещущие темы сами с собой, а я буду просто рядом — делать свою работу. Не стесняйтесь.

Я язвительно вскидываю подбородок, глядя на него снизу вверх.

В затылке немного тянет от необходимости держать голову под таким углом.

Голубой взгляд «трогает» мои лицо, оставляя короткие ожоги на лбу, между бровями, на щеках и, наконец, спускаясь к губам.

Они мгновенно сохнут, горло предательски дергает от желания сглотнуть.

— Я задал вопрос, Александра. Ответить совсем не сложно.

— Он мой арендодатель, — отчеканиваю, давая себе сто из десяти за выдержку.

— Он раз в месяц мотается в Ригу уже год подряд. — Аггер сует руку в карманы брюк как раз в тот момент, когда в моей голове проскальзывает мысль, что он собирается силой вытрясти из меня какое-то другое признание.

— Мы давно сотрудничаем.

— И между делом Зарубин подкатывает к тебе яйца. — Не вопрос — утверждение.

Я чувствую вспышку злости в груди — такую острую, что ощущается как открытая рана.

— С кем я общаюсь, трахаюсь и кому позволяю к себе подкатывать — не ваше собачье дело, Александр Дмитриевич. — Бросаю сантиметровую ленту на стол и с силой захлопываю блокнот. Чувствую падающий мне на плечи тяжелый взгляд, но плечи держу ровно. Поворачиваюсь, потому что разговаривать «спиной» выглядит так, будто я трушу смотреть ему в глаза. — Это больше не… как вы там говорили? Не ваша зона ответственности.

Аггер резко выдыхает через нос.

Значит, злиться он все-таки не разучился и с его лицевыми мышцами все в полном порядке. Нужно было просто посильнее воткнуть в него шпильку.

Маленький триумф над этим Голиафом, заставляет почувствовать почти физическое удовольствие.

— Это очень глупо, Александра. — Шаг ко мне — и мой шаг от него. Я знаю, что сзади стол, поэтому делаю короткий разворот, чтобы не дать загнать себя в ловушку.

— Не вижу ничего глупого в том, чтобы жить свою лучшую жизнь, — огрызаюсь. Внутренние тормоза начинают отказывать и нужно бы притормозить, но… не получается. — Или боишься, что решу предъявить права на твою драгоценную империю, построенную на костях моего отца?

У Аггера всегда была отменная реакция, но в следующее мгновение она меня просто ошеломляет.

Его рука, секунду назад вроде бы спокойно лежащая в кармане брюк — вдруг впивается мне в локоть стальной непреклонной хваткой. Я даже не понимаю, что происходит, когда Аггер вталкивает меня в ближайшую, завешенную тяжелой бархатной портьерой примерочную.

Внутри тесно. Аромат его нового парфюма становится невыносимо концентрированным, кружит голову и дезориентирует. Я не успеваю собраться и оказать хотя бы минимальное сопротивление, когда Аггер прижимает меня лопатками к стене, нависая сверху всей своей массой. Руки упираются в стену по обе стороны от моей головы, запирая в ловушку, из которой мне точно не выбраться.

Я вскидываю голову, натыкаюсь на потемневший почти до черноты взгляд.

Злым он не выглядит.

Или… как обычно выглядит хищник, выбирающий место, в которое ему вкуснее вонзить клыки?

Он доминирующий, опасный и очень сексуальный.

Мое либидо даже спустя три года абсолютно на двести процентов отзывается на эту грубую самцовость.

— Не смей ко мне прикасаться… понял?! — Плевать, что сама же перешла на «ты» — выкать ему действительно было слишком глупо. — Или я закричу.

— Хочешь поговорить об империи, Санни? — Он отмахивается от моей угрозы, едва ли придав ей значение. Наклоняется так близко, что губы почти касаются моих — и от этого невыносимо больно. — Давай поговорим. О грязи. О крови. О дерьме. Выбирай, какая тема тебе больше по душе.

Я смотрю на его губы.

На шрамы на лице — над бровью, на щеке, на скуле.

На нахмуренный взгляд, красивый ровный нос.

Господи, как же сильно хочется броситься ему на шею и орать, бесконечно долго орать, как сильно я по нему скучалаэ как чуть с ума не сошла, когда чувствовала по ночам его голову на соседней подушке, как оплакивала медленно, но окончательно сходящие с моей кожи маленькие следы от его пальцев.

Что я и не переставала его любить — ни на секунду.

Но… гордость и боль сильнее.

— Считать тебя мертвым все эти годы… — Я шепчу это прямо в приоткрытые, сексуально пахнущие сигаретным дымом губы, пока взгляд блуждает по лицу, на которое хочу впрок насмотреться. — … Было невыносимо приятно. И честнее, чем видеть, что ты в итоге стал таким же как они — трупом без сердца, продавшим душу за деньги и власть. Так что нет, Александр Дмитриевич, мне ваша драгоценная империя нахуй не нужна, и здесь я совершенно не поэтому. Как уже сказала — просто использую возможность, чтобы вести свой легальный маленький бизнес. На булавки и кофе мне хватает.

Аггер замирает.

Весь его гнев испаряется в одну секунду. Ему на смену приходит выражение лица, которое я вообще никогда раньше у него не видела — это похоже на… шок? Или недоумение. На скрытую глухую боль, которую он почувствовал так резко, что не успел спрятать.

Эта трансформация длиться всего секунду, потом он снова натягивает маску непроницаемости и отступает на шаг. Теперь вокруг больше свободного пространства, но он все еще ощущается слишком близко.

— Уходите. — Я резко дергаю тяжелую портьеру, впуская в примерочную воздух. — Ничего шить я вам не буду, Александр Дмитриевич, но вы ведь и не за этим приходили?

— Санни, что за...? — Голос Аггера, несмотря на его внешнюю собранность, звучит глухо.

— Оставь меня в покое! — Я все же не выдерживаю и срываюсь на крик, хотя он больше похож на всхлип. — Я до сих пор не могу отмыться от твоих прикосновений! Меня от твоего присутствия тошнит! Я тебя ненавижу! Что, блядь, еще мне сказать, чтобы ты просто ушел? Что еще мне нужно подписать, чтобы вы все больше никогда не возвращались в мою жизнь?!

Чтобы не разреветься ему в лицо, поворачиваюсь, едва не падая, но успеваю вовремя схватиться за стол.

Еще несколько секунд чувствую тяжелое дыхание сзади и как снаружи бьется дождь.

Маленькой глупой рыбке во мне наивно хочется, чтобы сгреб в охапку, сжал до треска косточек и не отпустил. Дал перебеситься, переплакать и держал крепко, как раньше. Но теперь у маленькой аквариумной рыбки целых две извилины, и вторая вовремя напоминает, что все это однажды уже было — и чем в итоге закончилось.

Потом тишину нарушают шаги.

Шорох ткани.

Жалобный перезвон дверного колокольчика — и собственный всхлип, громкий, отчаянный и наполненный слезами.