Глава шестая: Аггер

Удар.

Тяжелая кожаная груша в спортзале моего лофта стонет, принимая на себя всю мощь моего веса.

Я намеренно бью наживую, не использую ни перчатки, ни бинты — костяшки разбиты в кровь, но я не останавливаюсь. Мне нужно чувствовать адовую боль на коже и глубоко под ней, чувствовать, что легкие работают на пределе. Качают раскаленный воздух туда-обратно, как раскаленные меха. Потому что только физическая боль способна заглушить поднявшийся в моей башке лютый вой. Два дня уже прошло — легче нихуя не становится. И тише — тоже.

Я все еще чувствую запах ее кожи — Санни до сих пор пахнет ванильным пломбиром, только теперь к этому аромату добавилось что-то острое, ядовитое, что мне хотелось слизывать с нее даже если бы это было вообще последнее, что я сделал бы в своей жизни.

Так пахнет, блядь, женщина, которую люто любишь — и которая так же люто тебя ненавидит.

«Считать тебя мертвым было приятно».

Я снова и снова прокручиваю эти слова, бесконечно затираю до дыр, даже когда нервная система начинает давать сбой и превращать их в бессвязную кашу. И «приятным бонусом» к этой пытке на максималках — ее лицо. Глаза, в которых не было ни-ху-я кроме лихорадочного презрения и концентрированной искренней ненависти, в которой, блядь, хотелось захлебнуться.

Я был уверен, что готов ко всему. Откачал из себя жизнь, забальзамировал чувства, сколотил саркофаг.

Хуй там.

Мысль, что она рядом — можно просто протянуть руку и взять — не дает нормально дышать, спать и жить. Приходится все время одергиваться себя, напоминать, что Александра Ларсен четко и ясно попросила меня на выход из ее жизни.

А что мне делать, если я не могу, Соска?!

Кулаки работают без остановки, мышцы горят. Груша летает из стороны в сторону, как тряпичная кукла.

Я ненавижу себя за то, что обнажил свою слабость.

Но еще больше за то, что отпустил.

Третьи сутки трачу все силы на то, чтобы не вынести дверь в ее сраный магазин, схватить и… не знаю что. Невозможно же заставить любить через силу. И времени прошло пиздец как много, безвозвратно. Окончательно.

Я, тяжело дыша, останавливаюсь. Даю качнувшейся по инерции груше ударить меня в плечо, но я настолько окаменел, что даже не шевелюсь. В зеркале напротив — огромный мужик с пустыми глазами и уродливым рубцом на груди, чуть выше сердца. Хирург, который вытащил из меня пулю, сказал, что я — случай для журнальной статьи и премии по медицине. Что от такого либо не выживают, либо живут беспомощно, как штопаные гондоны. А я, блядь, из больницы — снова в горнило бандитских разборок, только на этот раз в довесок с крутой тачкой, часами и лицензией на убийство.

Вчера я сделал хуйню.

Отправил Санни цветы — огромную охапку роз цвета запекшейся крови, таких же темных и тяжелых, как мои мысли. Без записки. Без имени. Она бы и так поняла.

Не знаю зачем. Видимо, просто чтобы по дороге на встречу с «хорошими парнями», гонять в голове картинки, как она демонстративно швырнет их в мусорный бак или растопчет каблуками. На цветы было абсолютно насрать — я просто хотел обозначить свое присутствие. Пометить территорию. Дать понять, что ок — я готов прилагать усилия, если она этого хочет.

А потом оказалось, что букет приняли сотрудницы ее магазина, потому что Александра Ларсен еще несколько дней назад улетела в Ригу. И когда прилетит снова — никто не знает, а если и знают, то само собой, распространять эту информацию не будут.

В тот момент показалось, что эта новость справилась с моей сердечной мышцей лучше той пули.

Я вытираю пот со лба и смотрю на лежащий на скамье телефон, на котором уже третий пропущенный от абонента «Волк».

Волков напоминает, что пора заканчивать с пиздостраданиями и возвращаться в реальность, где люди и логистика перемещаются по доске, как костяные фигурки, послушные моим рукам и приказам, безропотно подчиняющиеся хитрым схемам, которые я за последние годы разучил, как нотную грамоту.

Раньше мы с ним встречались либо на перевалочных базах, либо, когда уже работал на Захарова — где придется, как в шпионских фильмах. Теперь у него должность в высоком кабинете, хотя все это — только ширма для дел, которыми он продолжает ворочать, как и раньше не жалея ни своих, ни чужих. Лично я уверен, что на мое место, если вдруг начну сильно борзеть, у Волкова давно подрастает замена.

Раньше до всего этого было как-то похуй.

Сейчас… появились новые вводные.

Офис Волкова находится в старом правительственном квартале, в кабинете с пятиметровыми потолками и окнами в старых отреставрированных рамах. Я бы хотел сказать, что внутри воняет нафталином, но нет — он притащил с собой хорошо знакомый мне запах пороха и наебалова. Волков сидит за массивным столом, смотрит на меня из-подо лба и не спешит подрываться навстречу. Он почти не изменился — все тот же взгляд-рентген, все то же выражение лица, на котором не читается ничего, кроме государственной целесообразности.

Мы давно не разговариваем по душам, потому что в наш последний такой разговор года два назад, он как-то проговорился, что получил медаль за то, что стер Сашу и нарисовал Александра Аггера. Сказал так, словно это моя личная ебучая вина.

Я отдаю дань вежливости — здороваюсь, занимаю кресло напротив, забросив ногу на ногу. Теперь этого достаточно. Небольшой личный бонус за существование в канализации «богемной жизни» — можно больше не растягиваться, как шнурок на плацу.

Волкову это не нравится — успеваю заметить, как делает резкое движение челюстью, словно перемалывает камни.

— Выглядишь паршиво, — замечает он, опуская взгляд в какую-то папку. — С руками что? Снова сорвался на железо?

— Работа стрессовая.

— Бывает.

— Зачем звал?

Еще один бонус — наверное, самый приятный — можно больше не «выкать». Он хотел бы, но заставить уже не может — слишком много на мне завязано, слишком много теперь у меня власти, чтобы прижимать меня без последствий. Уверен, что если бы отмотать время назад, Волков никогда бы не совершил такую ошибку. Раздробил бы влияние, может, не таким матерым и отбитым, зато более лояльным. Но сейчас уже не переиграть. Поэтому мы оба миримся с тем, что есть.

Волков откладывает папку и сцепляет пальцы в замок.

— Твои «методы» с Руденко… конечно, эффективные, но поднимают слишком много пыли. Наверху начинают задавать вопросы.

— Я делаю ту работу, об которую «наверху» боятся пачкать руки. Если им не нравится, что при этом поднимается пыль — пусть сами лезут в контейнеры с контрабандой и решают, что делать с крысами, которые продолжают пытаться ее таскать.

— Не быкуй, Аггер, — голос Волкова переходит на казенный тон. — Ты — инструмент. Идеальный, дорогой, но просто инструмент, у которого нет своей воли. Не хотелось бы напоминать, кому ты обязан своей дорогой жизнью, бабками и властью.

Я слегка склоняю голову к плечу, в противовес его напряжению, расслабляясь так, словно пришел посмотреть стриптиз. Волкову определенно не по душе, что я больше не гнусь под прессом его авторитета.

— Можешь забирать все хоть сейчас, Волков. — Охота курить. И еще — рвануть в Ригу вопреки логике, здравому смыслу и внутреннему голосу, который нашептывает, что это будет огромной ошибкой. Честно говоря, только он меня и тормозит.

— Я же с тобой по-хорошему, Саш. — Волков встает из-за стола, наливает полстакана какого-то бухла, но мне не предлагает. Садится в соседнее кресло, демонстративно послабляя узел на галстуке, мол, «а теперь без купюр, щенок». — Ну зачем тебе проблемы? Одно дело делаем, я просто твой внутренний компас подправляю, чтобы тебя об скалы не расхуярило.

— Ну да, — хмыкаю. — Только как раньше протягивать руки к моим настройкам уже не получится. Мне это пиздец как не нравится. Хочешь договариваться — давай договариваться, а не через колено меня ломать, как зеленого пацана.

— Так и знал, что с тобой будет много проблем, — улыбается и качает головой Волков. Даже не скрывает, что будь его воля — придавил бы как клопа. Может и попытается — кто его знает? Я по умолчанию в режиме готовности к любому пиздецу двадцать пять часов в сутки. — Ты слишком много на себя берешь, Аггер. Один звонок — и все, что ты натворил за последние годы, всплывет наружу таким фонтаном говна, что зацементировать его будет проще, чем чинить.

— Вперед. — Я усмехаюсь. Цинично и зло. — Звони. Посмотрим, что ты будешь делать с ребятами из Будапешта и Праги, которые держат в моих портах свои деньги. И с теми горячими мужиками, которые всякую хуйню через юг не гоняют только потому, что регулярно получают пизды от… «канализации». Только знаешь что? Никому ты не позвонишь, так что давай оставим этот тон для новичков.

У меня к этому ебаному гроссмейстеру целый ворох вопросов, но я не задам ни один, потому что откуда-то на меня сливы все же идут, раз мелкий Евсеев каким-то образом снова, блядь, потерялся. Доказательств у меня нет — только голая чуйка, которой я привык доверять. И сейчас она подсказывает, что Волков вполне может держать Евсеева в качестве хуйни, которая внезапно свалится мне на голову и обеспечит проблемы. Никаких других способов как-то меня приструнить у него уже нет.

— Ты стал слишком самостоятельным, — после долгой паузы констатирует Волков. Неосознанно — или сознательно? — подтверждая мои догадки. — Самостоятельность часто приводит к ошибкам, Саш.

— Это будут мои ошибки.

Это момент истины, хотя проходит он не под пафосные фанфары, а в кабинете со старой лепниной на потолке, где лет пятьдесят назад сидели вожди народов и думали, что будут править вечно. Но вечного, как известно, ничего нет, так что теперь тут сидит один хитрый силовик и одна отбившаяся от рук марионетка.

Волков — старая грубая система, я — новая, хитрая и охуевшая.

Он смотрит на меня еще секунду, а потом откидывается на спинку кресла, делает глоток и вдруг резко меняет вектор разговора:

— У тебя там соседи новые, я слышал. Из стран Балтии, вроде. Да?

Мое сердце пропускает удар. Я не выдаю себя ни единым мускулом, но желание сразу жестко обозначить, что вот сюда ему точно лучше не лезть, все равно опасно клокочет внутри.

— Ага.

— Ты бы пробил безопасность, Саш. А то мало ли что. Вдруг старые шрамы начнут ныть.

— Не лезь туда, — едва заметно качаю головой. — Я серьезно, Волков. Если увижу, что рядом трутся твои — я за твоей головой лично приду. Мне плевать на государство, на твои папки и на свою жизнь. Ты меня знаешь.

Волков вздыхает. Как-то почти что по-человечески, хотя это вполне может быть частью его стратегии. Хороший полицейский и плохой полицейский — и все в одном флаконе, качается как маятник то в одну, то в другую сторону. На гражданских эта хуйня действует моментально — сразу сливаются, выворачивают душу наизнанку, потому что ведутся на это почти отеческое «да я же как лучше хочу…».

Меня этой херней уже не взять.

Но он же ради чего-то старается?

Может ждет, что я тоже перед ним тройное сальто сделаю и начну задавать вопросы, как же так получилось, что Санни считала меня мертвым? Куда, блядь, делось видео с моей боди-камеры, на котором видно, что Захарова я, блядь, не убивал?! Его показали Санни? Или нет? И что вообще происходило, пока я валялся в отключке?

Я бы и спросил… но интуиция подсказывает искать другие варианты прояснения ситуации.

— Эта девочка — твоя ахиллесова пята, Аггер. Захотят добраться до тебя — воспользуются ею. Ты понимаешь?

— Я понимаю одно: она улетела, ее здесь нет. Больше нам с тобой обсуждать нечего.

Встаю — спокойно, без суеты, позволив себе один взгляд сверху вниз, прежде чем Волков встает следом, потому что пиздец как этого не любит.

— Груз из Роттердама я распределю сам, — бросаю уже у двери. — Мог бы просто позвонить — эти вопросы решаются в телефонном режиме. Гонять меня как парней из «маски-шоу» не надо — у меня от этого настроение портится.

Уже в тачке, когда выруливаю с парковки и рефлекторно слежу по зеркалам, не тянется ли за мной кто-то из людей Волкова, осознаю, что сегодня наши с ним «взаимоотношения» перешли на новый уровень — тот, где он больше не дергает за ниточки, потому что не знает, к которой из них привязана чека. Эта ситуация назревала уже давно, последние полгода точно, и по-хорошему, можно было бы не так сильно нарываться. Но… не получается.

После слов Санни — картина вырисовывается прям максимально хуевая, но пятен в ней все еще слишком много, чтобы видеть целиком.

И спросить напрямую не у кого, потому что она сейчас там, где ей «невыносимо приятно» считать меня мертвым. Да и после того, как Санни так красиво выплеснула мне в лицо все свое отвращение, максимально наивно рассчитывать на разговор по душам.

Думай, Аггер, думай.