Глава седьмая: Санни

— Мама! Ма-а-ама, смоли!

Голос Ромки врывается в мой сон раньше, чем солнце успевает по-настоящему прогреть спальню. Чувствую, как матрас прогибается под его весом — мой маленький кенгуренок, как в сказке, растет не по дням, а по часам, становится стремительнее и больше. По росту догнал мальчишек, даже на год старше него.

Я заставляю себя открыть глаза, хотя веки кажутся свинцовыми. Последние ночи в Риге я плохо сплю: все время просыпаюсь от ощущения лежащей поперек моего тела тяжелой мужской ладони, которую я сначала рефлекторно пытаюсь нащупать, чтобы удержать, а потом — чтобы сбросить. Но руки, конечно, нет, как и человека, которому в мою постель дорога абсолютно заказана.

Хотя у моего тела на этот счет, кажется, совсем другое мнение.

Я мажу ладонью по лицу, чтобы избавиться от призраков из сна — и поворачиваю голову.

Улыбаюсь, мгновенно оттаивая.

Ромка стоит на коленях прямо на одеяле, держа перед собой ладошки, в которых что-то шевелится. Он улыбается, сверкая маленькими зубками с ямочками, и когда внутри ладошек что-то жужжит, заливается искренним детским смехом.

Сегодня мой Ру — целый маленький именинник.

Три года назад я рожала его в чужой стране, под чужим именем, умирая от страха и горя.

Тужилась, как взрослая, когда акушерка на языке, который я еще не очень хорошо понимала, говорила, что я молодец, но нужно постараться еще. Я старалась, так сильно старалась… что потом, когда взяла на руки маленький вопящий комочек, поняла — я отдам за него жизнь, если нужно. Вот так произошла окончательная трансформация из вчерашней мажорки — в слишком молодую, но отчаянную маму.

— Что там, Ру? — Я приподнимаюсь на локтях, откидывая волосы с лица. Голос еще хриплый после сна.

— Жук! Больсой! — чуть-чуть путает буквы Ромка. Всегда так, когда слишком торопится.

Я не поправляю. Не сегодня.

Ру разжимает ладошки и выпускает на одеяло сонного майского жука. И правда большого, степенно перебирающего лапками. Ромка немного хмурится, наблюдая за тем, как жук, останавливаясь перед преградой — складкой на одеяле — медленно шевелит усами-щетками. Ромка не пытается его схватить или раздавить — просто изучает. Сосредоточенно и очень серьезно.

Не понимаю, почему раньше думала, что на Аггера он совсем не похож.

Сейчас их сходство просто какое-то… невыносимое. Даже волосы у него так же немного упрямо торчат в разные стороны — у Добермана было так же, особенно в то утро после того, как в них множество раз побывали мои пальцы. Ру даже прищуривает как будто так же, когда решает какую-то маленькую, но очень сложную для его возраста задачу. И линия подбородка у него — аггерская, такая же обещающая однажды стать твердой и острой.

Просто папа Саша в полный рост. Господи…

Я смотрю на хмурые бровки и чувствую, как в груди начинает ныть старая рана. Три года я создавала для него мир, где его отец — герой. А теперь я знаю, что этот «герой» сидит в Черной башне и может запросто устроить мне проблемы, из которых я не выпутаюсь, даже если заключу сделку с дьяволом. Потому что Дьявол — тоже он.

Я напоминаю себе, какой сегодня день, отшвыриваю очередную порцию панических мыслей и притягиваю к себе Ромку.

— С днем рождения, мой маленький. Ты мой самый главный подарок.

Ромка тут же забывает про жука и бросается мне на шею. Обнимает пухлыми ручками так крепко, что пищу и с восторгом окунаю нос в его как обычно растрепанную макушку — он пахнет детским мылом и маленьким счастьем.

Мой маленький якорь и мое бесконечное все.

Утро проходит в суете, которую я сама себе навязала, чтобы не думать. Санта уже накрывает стол на веранде. Май в Риге в этом году выдался щедрым. Сакура в парке Узварас уже облетает розовым снегом, а маленький сад на заднем дворе нашего дома наполняется запахом влажной земли и первой зелени.

— Александра, привезли подарок от господина Зарубина, — Санта заглядывает в гостиную, вытирая руки о фартук.

То, что в доме так восхитительно пахнет какой-то выпечкой — целиком и полностью ее заслуга. И во многих других вещах, в которых она меня все время страхует, не задавая лишних вопросов. В этом красота прибалтийского менталитета: здесь умеют уважать чужие тайны, не пытаясь в них копаться.

Я выхожу на крыльцо. Курьер выгружает из фургона огромную коробку, обернутую в золотистую бумагу. Артем не изменяет себе — подарок должен быть заметным. Внутри оказывается коллекционная железная дорога — такая сложная и дорогая, что, кажется, ее проектировали инженеры NASA, а не производители игрушек.

Я смотрю на блестящий дорогой пластик и чувствую... ничего.

В последние месяцы Артема стало слишком много — игнорировать это уже просто невозможно. В столице он так или иначе был рядом, пару раз предлагал поужинать, но я все время находила причину для отказа. А после моего возвращения в Ригу, начал звонить почти ежедневно. И предлог вроде бы — не подкопаться, потому что он говорит о моем бутике и о делах, но то и дело вплетает в деловые разговоры намеки о том, что после моего отъезда город ощущается «серым». А еще присылает цветы — каждые три дня новый букет.

Ведет себя, как идеальный партнер, но теперь уже с жирными намеками на что-то большее.

И я хоть тресни, не могу найти в нем изъянов, потому что Артем — умный, красивый, обеспеченный и совершенно свободный мужчина, который, к тому же, как будто бы искренне интересуется моим сыном.

Одна проблема — каждый раз, когда я закрываю глаза и пытаюсь как-то… ну, что ли визуализировать нас вместе, у меня ничего не получается. У меня в принципе не получается представлять кого-то рядом, потому что это место давно занято — сначала призраком, которого я так и не смогла разлюбить, а потом — этим же призраком, но уже живым и… ставшим еще более охуенным.

Бессмысленно отрицать очевидное — для моего мозга есть просто мужчины, а есть — Аггер.

И точка.

Пока Ру увлечен паровозиком, я достаю телефон и пролистываю галерею до фото роскошного букета роз — красных, как кровь, красивых, без корзин и уродливых упаковок, просто перевязанных лентой в тон. Это фото прислала администратор из моего столичного бутика, с припиской, что цветы принес курьер на следующий день после моего отъезда. Я даже не стала просить поискать карточку (ее там и так не было, как выяснилось), потому что это был не букет, а жест. Что-то вроде «Я не исчезну из твоей жизни просто так».

Это максимально тупо, но даже сейчас я украдкой тянусь носом к пиксельным цветам и пытаюсь уловить их аромат.

И тут же себя одергиваю обещанием, что это была последняя мысль о нем.

Кажется, количество таких обещаний перевалило уже за тысячу.

Меня раздирают жуткие противоречия. С одной стороны, нужно позвонить Артему и поблагодарить за роскошный подарок. Нет, мы уже давно не бедствуем, но я все равно не покупаю Ру настолько дорогие игрушки. И этот звонок, конечно, будет данью обычной вежливости, и мне совсем не обязательно рассыпаться перед ним в комплиментах и даже затягивать разговор больше положенных шестидесяти секунд приличия. С другой…

У Ромки есть родной отец.

Живой и здоровый, и я который раз ловлю себя на том, что почему-то весь день одергиваю себя от желания проверить телефон — нет ли там хотя бы какого-то… простого послания. Это так глупо, что даже не смешно. Похоже на деградацию обратно в гламурную истеричку, которая сначала везде заблокирует парня, выдумает про его измены, а потом ждет и обижается, почему же он не звонит и не действует!

Аггер даже не знает о сыне.

Первые дни, когда я узнала, что он жив, меня это даже радовало. Я даже нарочно позакрывала все соцсети, а некоторые даже удалила — на всякий случай, хотя Ромки там все равно не было.

А вот теперь жутко злюсь на то, что его родной отец никак не отсвечивает!

Дура.

Я присаживаюсь возле Ру, мягко не давая сыну начать разбирать рельсы, которые мы с Сантой полдня собирали! Гарм лежит рядом и встречает меня поворотом головы. Наш с Ромкой обсидиановый охранник сегодня подозрительно тих: не носится по двору, не привлекает внимание пищащей резиновой курицей. Он просто лежит рядом с моим маленьким сыном, положив голову на лапы, и его янтарные глаза неотрывно следят за калиткой.

— Он не приедет, — шепчу, наклоняясь к его голове и ласково поглаживаю, запустив пальцы в жесткую шерсть.

Гарм тихо, утробно вздыхает и лижет мне щеку, переключая внимание на Ру — кладет лапу прямо на рельсы, на пути у паровозика, и когда случается закономерное крушение, Ромка заливается смехом.

Целых три года Рига ощущалась моей крепостью. Новым домом, в котором со мной ничего не может случиться. Но теперь границы стремительно тают, потому что в своей крови я привезла отравляющий все вокруг яд — мысли о мужчине, которого никак не могу выбросить из головы. Адовую смесь из желания увидеть его на пороге — и страха, что это может произойти.

Ромкин День рождения получается тихим. Мой кенгуренок счастливо задувает три свечи на торте и, конечно же, пачкает нос в креме. Санта смеется, Гарм получает свой законный кусок мяса, я снимаю километровые видео и делаю целую кучу фото. Ровно год назад, когда я взялась делать здесь ремонт, мы праздновали на фоне ободранных стен и у Ромки вместо целого, сделанного на заказ бенто, был кривой овсяный кекс, который я спекла своими до сих пор неумешными руками — я и готовка так и не встретились на жизненном пути друг друга. С тех пор я даже не особо пытаюсь, хотя базовые вещи готовить все-таки научилась.

Сегодня все выглядит иначе: уютный дом, счастливый ребенок и верный пес, налаженный и даже процветающий бизнес.

Но я все равно не могу расслабиться. Зачем-то постоянно проверяю телефон. Жду. Чего? Кого?

И мой страх в конце концов материализуется в виде звонка, уже когда на улице почти темнеет.

Я вижу на экране имя «К. Лазарева» — это Кристина, администратор моего столичного бутика. Все время на этапе подготовки к открытию, мы были на связи, и первые дни после моего возвращения в Ригу — тоже. Но потом, когда все основные вопросы начали решаться автоматически, в рамках ее полномочий и обязанностей, звонки закончились и наше общение трансформировалось в рабочие переписки.

Кристина деликатно поздравила меня утром от всего коллектива, прислав красивое, милое и лишенное пафоса сообщение. То, что теперь она звонит, заставляет мои внутренности панически сжаться.

— Привет, Крис. — Прикладываю телефон к уху и отхожу в глубь сада, чтобы не привлекать внимание к разговору. — Что-то случилось?

— Александра, простите, что беспокою в такой день... — Голос обычно собранной Кристины наполнен растерянностью и плохо сдерживаемой паникой. — Но у нас здесь… ЧП.

— Боже… — Я на всякий случай скрещиваю пальцы в кармане моего совсем не праздничного, но очень удобного платья-рубашки.

— У нас проверка. Налоговая вместе с представителями городского департамента собственности. Опечатали склад тканей и требуют оригиналы уставных документов. Те, что вы привезла из Риги — копии, им не подходят. Говорят, что у них есть подозрения, что все это контрабанда в обход легальных налогов. И еще у них куча вопросов к вашей лицензии на ведение бизнеса и…

Слышу, как её голос все-таки берет опасно высокие ноты. Вспоминаю себя, когда только начинала становиться на ноги. Это только кажется, что, если ничего не нарушать и во всем следовать букве закона, проблем не будет. На деле же, ты узнаешь о том, что косячишь, только когда вдруг возникает новое правило, новый параграф или новые требования к пожарной безопасности.

Я снова поглядываю на Ромку — сын уже таскает большой плетеный канат Гарма, который тот пытается мягко у него отнять. Они это «тяни-толкай» обожают. И я обожаю — смотреть, каким сильным и уверенным растет мой Ру, как он учится настойчивости, даже если она иногда переходит в детское капризное упрямство.

Прикрываю динамик ладонью — не знаю зачем. Видимо, рефлекторно.

Начинаю задавать вопросы, чтобы понять глубину проблемы и возможность решить ее с минимальными затратами.

— Там... там все очень серьезно, Александра Александровна. Дали сорок восемь часов или конфискуют товар для… ох… «обеспечения следственных действий».

Я примерно понимаю, что это значит и прикидываю масштаб проблем. У нас и так было много дозаказов на материалы, а если конфискуют эти, то мы ателье просто ни один заказ не сможет выполнить в срок.

— Александра? Вы здесь? — голос Кристины в трубке звучит испуганно.

— Да, я… пытаюсь осознать масштаб проблемы.

— Что мне делать? Они сегодня этот шмон устроили прямо в зале, когда были клиенты и… это очень сильно ударило по репутации.

Могу себе представить, даже если не хочу.

За годы вынужденной самостоятельности я через что только не проходила. Всему пришлось учиться на ходу, но самое первое, что пришлось освоить «с колес» — не реветь и не истерить. Ко всему подходить с трезвой четкой мыслью — папиного золотого «пластика» больше нет, и громкой фамилии — тоже. Из любой ямы придется выбираться исключительно своими силами. Так что, какой бы масштабной не выглядела катастрофа, я схожу прикидываю, что с ней делать.

— Александра Александровна, это, может, не мое дело… — Кристина в трубке заикается. — Но все это очень похоже на заказ. Если вы понимаете, о чем я.

Очень даже понимаю, Крис.

Хотя эта мысль мне настолько неприятна, что до этого момента я всеми силами пыталась вытолкнуть ее из головы.

— Вы кому-то сильно… как будто… мешаете.

— Даже примерно понимаю, кому, — слишком поздно доходит, что озвучиваю эту мысль вслух.

Человеку, которому отказалась шить пиджак.

Никаких других вариантов, кому вдруг понадобилось бодаться с маленьким, пусть и достаточно амбициозным, бутиком авторской одежды, у меня просто нет.

Что, Аггер, никак не можешь смириться, что я посмела быть счастливой и успешной без твоего доберманского разрешения?

— Я прилечу первым же рейсом. Постараюсь завтра утром быть на месте. — Хотя мысль о том, что на меня снова будет падать тень Черной башни, вызывает во мне резкий протест. Как и возможность снова столкнуться с цветущим «покойничком». — Подготовь весь список, конкретно, что от нас требуется. И ни в коем случае не паникуй. Пусть работа идет в привычном режиме.

Я отключаю вызов и еще какое-то время стою в тени, прокручивая в голове: «Вы кому-то сильно мешаете…» Клею то, что не склеивается. Пытаюсь — зачем-то — отыскать других «доброжелателей», хотя совершенно очевидно, что их нет. Просто хочу оправдать убийцу и предателя, чтобы не чувствовать себя так мерзко из-за того, что несмотря на все это, продолжаю его любить.

Дура потому что, Санни. Видимо, нужно в авральном темпе отращивать третью извилину, потому что ты все еще тупая аквариумная рыбка.

Когда снова возвращаюсь на веранду, там в полный рост какой-то движ.

Оказывается, Гарм поймал в кустах… лягушку, и теперь Санта, которая их до смерти боится, пытается как-то удержать в стороне Ромку, которого хлебом не корми — дай порассматривать то, что прыгает, квакает и смешно открывает рот. Эта возня немного понижает градус напряжения.

Но пока я включась в их с псом игру «смотри, но не обижай», в голове окончательно зреет понимание — как бы сильно я ни боялась везти Ромку так близко к его отцу, еще одну возможную затяжную разлуку с ним я просто не переживу. Те несколько недель вдали от кенгуренка были просто настоящим адом.

— Санта, ты полетишь с нами? — поднимаю к ней голову, мысленно умоляя Вселенную послать ее «да». Одна я просто не справлюсь. — Нужно решать вопросы с бутиком, я беру с собой Ру и Гарма. И мне… очень нужна твоя помощь. Я сниму апартаменты побольше, на закрытой территории, полный пансион за мой счет.

И уже одними губами, чтобы не слышал Ру, добавляю: «Пожалуйста, пожалуйста…»

— Конечно, — улыбается она, не сильно долго раздумывая.

— Ты святая, клянусь.

— Когда? — уже чуть деловито интересуется она.

— Вчера, — многозначительно отвечаю я.

— Тогда пойду собирать чемодан Ру.

Услышав свое имя и слово «чемодан», сын тут же распахивает глаза — ну зачем они у тебя такие голубые, а?! — и забирается ко мне на руки. Лягушка, наконец, деловито перебирается обратно в кусты.

— Мы будем ехать? — с интересом заглядывает мне в глаза Ромка.

— Полетим на самолете, — показываю это движение рукой, собирая пальцы и выдувая ртом тихий гул.

— Полетим! — Ру вертится юлой и хлопает в ладошки.

Я утыкаюсь носом в белобрысую макушку, и обещаю — не знаю, себе или ему — что это будет всего на несколько дней. Что я просто закрою вопросы, поставлю все нужные подписи, покажу все документы и сертификаты — и мы снова вернемся в Ригу.

Столько лет прошло.

Отобрать у меня ключи от «Порше», чтобы заставить слушаться, у вас, Александр Дмитриевич, нихрена не получится!