Глава восьмая: Санни
— Александра Александровна… простите, госпожа Ларсен, — мужчина в сером, плохо сидящем костюме кривит губы в подобии вежливой улыбки, не отрывая взгляда от планшета. — Согласно акту номер четыреста двенадцать, ваша система пожаротушения не соответствует новым нормативам. Мы вынуждены составить протокол и наложить временный запрет на эксплуатацию торгового зала до устранения нарушений.
Я стою, прижимая к груди огромную толстую папку с документами. Она настолько тяжелая, что как будто оттягивает руки вниз, в ней собрано, кажется, вообще все на свете, но даже этого оказывается катастрофически мало для всех вопросов, которые задает эта «сладкая парочка».
Мне приходилось сталкиваться с разными проверками и разным уровнем, прости господи, доёбок, но с таким я сталкиваюсь впервые. Как будто у этой парочки есть заготовленный план с пометкой «завалить в любом случае» и они неукоснительно ему следуют. Все время приходится одергивать себя и напоминать, что, если сорвусь на крик — чего они, возможно, и добиваются — дело точно не сдвинется в лучшую сторону.
Но когда уровень придирок скатывается в плоскость, мягко говоря, не моей ответственности, внутренняя, закрученная до предела пружина злости все-таки срывается, моментально задирая уровень злости до максимальной отметки.
Меня от них уже тошнит.
Но больше всего воротит от того, что эти двое притащили в мой красивый, пахнущий дорогим аромадиффузором и кашемиром бутик, свою казенную дешевую вонь и безразличие наемных исполнителей. Наверное, если бы у меня был номер Аггера, я бы плюнула не все дистанции и последствия, набрала его и рассказала в самых точных, не словарных выражениях, какой же он… мудак.
Но его номера — к счастью или к несчастью — у меня нет, поэтому приходится бодаться с посланными им шавками.
— Вы серьезно? — Мой голос, утративший даже наигранную вежливость, взвивается под потолок. — При техническом открытии ТЦ, эта система была признана идеальной. Ваши коллеги подписали все акты. Что изменилось за пару недель? Физика процесса горения?
— Изменились требования к безопасности граждан, — подает голос второй, помоложе, который все это время усердно изучал сертификаты на всю мою итальянскую фурнитуру, как будто я привезла не пуговицы, крючки и «молнии», а комплектующие для взрывчатых веществ! — Мы здесь не для дискуссий, Александра Александровна. Мы просто делаем работу.
Я дергаю подбородок в сторону окна, разглядываю проклятую Черную башню и мысленно желаю тому человеку, выполняющему «очень важную работу» по утомлению меня, чтоб он провалился, захлебнулся или хотя бы страдал пожизненной изжогой!
Даже кажется, что в одном из окон маячит силуэт знакомой высокой фигуры. Возможно, он там сейчас даже ухмыляется, довольный этой демонстрацией силы. Ему ведь даже не нужно спускаться сюда, в мир простых смертных — достаточно просто пошевелить мизинцем, чтобы две эти серые тени уже которые час подряд медленно, но эффективно по капле высасывали из меня жизнь.
Это не проверка — происходящее настолько очевидно, что даже моя администратор Кристина разводит руками и становится белой, как мел, когда озвучивается очередная придирка.
— Я ничего не понимаю, — говорит она шепотом, принеся мне очередной стакан с водой, потому что у меня уже невыносимо першит горло. Судя по запаху валерьянки, она капнула туда что-то успокоительное.
— Это просто показательная порка, — отвечаю с легкой усмешкой, пока «сладкая парочка» заходят на следующий круг придирок.
Просто Александр, блядь, Дмитриевич, показывает, кто в этом лесу главный и чьи тут шишки.
— Мы будем вынуждены составить протокол, — говорит первый в ответ на мой отказ развенчивать очередную, совершенно высосанную из пальца придирку.
— Составляйте, — бросаю, отворачиваясь. — Мои юристы оспорят его через час после того, как вы выйдете за дверь.
— Александра, мы понимаем, что вы — новичок в наших законах, — его напарник смотрит на меня с фальшивым сочувствием. — Но у нас тут свои нюансы. Нужно уметь… находить общий язык.
Едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться ему в лицо. Находить общий язык? Да я выросла в этом городе и прекрасно знаю, откуда возникают такие «проверки», а тем более — как они «решаются». Но сейчас у меня нет отца, который одним звонком мог решить и закрыть любой вопрос. Сейчас у меня даже фамилии его нет, не то что влияния, так что приходится рассчитывать только на свою злость и стальной, выросший вместо хребта, стержень.
Мое внимание фокусируется на звоне дверного колокольчика.
На время этой идиотской «проверки» бутик пришлось закрыть — я стараюсь не думать о том, что прекрасный старт, обещающий за полгода перекрыть все вложенные деньги и начать приносить прибыль, стремительно превращается в феерический провал. Но посетители, которых вижу на пороге, заставляют меня улыбнуться.
И одновременно — испытать неприятную ноющую боль.
Это Санта и Ромка.
Мой маленький кенгуренок выглядит измученным. Обычно он прекрасно переносит перелеты, но в этот раз что-то пошло не так. Он почти не спал прошлой ночью, утром мне удалось «заговорить ему зубы» сказкой, но потом Санта позвонила и сказала, что Ромка снова раскапризничался и даже расплакался, начав требовать маму. Сейчас его глаза покраснели и судя по растрепанным волосам, Санту с расческой он к ним так и не подпустил.
— Ма-а-а-ама! — Рома тянет ко мне ручки, и я моментально забываю об инспекторах, о штрафах и об Аггере.
— Ру, солнышко мое. — Приседаю перед ним, подхватывая на руки. Он до сих пор пахнет детским сном и овсянкой. Пробегаю пальцами по его волосам, пытаясь придать им хоть какой-то порядок.
Когда час назад Санта позвонила и сказала, что он плачет и капризничает, я решила плюнуть на все и позвать их сюда. Не знаю, насколько я вызрела стать матерью в двадцать лет, но в двадцать четыре у меня выработался стойкий рефлекс на Ромкин плач — я сразу забываю вообще обо всем и затискиваю его, пока не перестанет хныкать.
— Александра Александровна, я думаю… — начинает один из «серых пиджаков», — … вам стоит оторваться от детского сада и ответить на…
Я не даю ему закончить, беру Ромку на руки и поднимаюсь, чувствуя острое желание кого-нибудь разодрать в клочья. Причем, совсем не фигурально.
— Мне плевать, что вы думаете, — огрызаюсь, прекрасно понимая, что переступаю черту. Плевать. Закрою к чертовой матери этот бутик и забуду, как страшный сон! Не в первый раз мне терять большие деньги, в конце концов. Как говорила одна моя клиента, Розалия Станиславовна: «Деточка, скажи боженьке спасибо, что взял деньгами». — Это мое помещение. Если вы откроете рот еще раз не по делу, я вышвырну вас отсюда вместе с мусорными бумажками, которые вы притащили.
Шея инспектора покрывается красными пятнами, выдавая его злость, он отворачивается к напарнику и что-то негромко шепчет ему на ухо. Честно говоря, мне уже почти все равно, чем в итоге закончится наше бодание. Хотя из чистого упрямства еще какое-то время продержусь. Может, чтобы увидеть степень абсурда, в которую готов удариться Аггер, лишь бы оставить за собой последнее слово.
— Ру, а хочешь понырять в бассейн с шариками? И покататься на лошадках? — Упоминание лошадок заставляет его деловито шмыгнуть носом. Я разворачиваюсь к Санте и ради Ромки придаю своему голосу нотки спокойствия. — Санта, у меня тут… небольшая заминка. Здесь как раз открытие большого игрового пространства на пятом этаже. Там вроде бы куча всяких аттракционов для детей и есть игровые лошадки. И еще я видела аниматоров. Своди его туда — пусть попрыгает на батутах и…
— Лошадки, — повторяет Ромка.
— … и все, что захочет, — добавляю я.
— Мама, ты тоже пойдешь? — Ру так отчаянно сжимает ладошками мои щеки, что хочется разрыдаться навзрыд.
И дернул же меня черт во все это ввязаться!
— Я приду через полчаса, мой сладкий. Обещаю. Подпишу пару бумажек — и сразу к тебе. Хорошо?
Он морщит нос, но послушно кивает.
Целую его в макушку, пока чувство вины сжимает тисками истерзанную душу. Я привезла их сюда, в этот хаос только потому, что не смогла бы без них дышать. И теперь вынуждена выставить за дверь собственного сына, потому что его отец объявил мне бюрократическую войнушку!
Санта берет Ромку за руку, но в дверях мой маленький кенгуренок все равно оглядывается — его нижняя губа дрожит, бровки сведены к переносице, но он тоже старается, как и я, быть сильным.
Господи, Аггер, я тебя ненавижу! Чтобы ты в аду горел!
Следующие полчаса превращаются в тягучую пытку. Проверяющие словно задались целью довести меня до исступления — проверяют сертификаты соответствия на каждую вешалку, копаются в договорах с поставщиками.
Торговый центр наверху буквально гудит. До моего бутика доносятся отзвуки громкой музыки, визгливый голос ведущего праздника и радостные крики сотен детей. Сегодня в «Скайлайне» аншлаг — бесплатная сладкая вата и ростовые куклы привлекли полгорода.
Я стою у стола, механически подписывая очередной лист, и смотрю в окно. Майское солнце заливает столицу после того, как ее всю ночь поливал дождь, а каштановый цвет облетает на ветру, как будто снег. Кажется, что нормальность существует везде, кроме пространства моего бутика.
На замечания я уже почти не реагирую. Прикидываю потери, с которыми тут же мысленно смиряюсь.
Может быть, это и выглядит как трусость или побег, но когда на вторую чашу весов ложится улыбка Ру, никаких других вариантов кроме как послать Аггера к черту, для меня больше не существует.
Еще примерно через десять минут, когда я окончательно сдаюсь и просто машинально киваю, отказываясь подписывать и принимая последствия, которыми «сладкая парочка» продолжает настырно угрожать, реальность начинает вибрировать. Сначала думаю, что это шум праздника сверху стал громче, но потом понимаю, что это мой телефон на столе и Санта на входящем.
— Еще пять минут, — прижимаю телефон к уху и говорю скороговоркой. Заодно выразительно окидывая взглядом моих палачей на сегодня. Мои слова в том числе обращены и к ним.
В ответ — тишина. А потом — резкий, захлебывающийся всхлип.
И шум, помноженный грохотом музыки и криком тысячи голосов, сливающихся в один нестройный гул.
— Александра… — Голос всегда предельно спокойной Санты, сейчас звучит так, словно она захлебывается водой. — Александра… его нигде нет…!
Мир вокруг замирает, застывает, как в кино.
Музыка сверху превращается в бьющий по барабанным перепонкам ультразвук.
— Что значит — нет? — Голос, который я слышу, как будто со стороны, звучит на удивление спокойно. Возможно, потому что тело еще не догнало разрушительные эмоции, которые уже осознал мозг. — Санта, говори внятно. Где Рома?
— Я… я отвернулась всего на секунду! Там был этот медведь… все дети побежали за ним… я держала Рому за руку, клянусь! Но толпа… его просто вырвало… Александра, я не могу его найти! Его нигде нет!
— Стой на месте! — кричу в динамик так громко, что вздрагивают даже истуканы-инспекторы и, как по команде, пятятся. — Никуда не уходи! Я сейчас буду!
В голове — заполненная ослепительно белым шумом пустота и паника, которая моментально трансформируется в раздирающий душу ужас.
Я срываюсь с места. Мои туфли на каблуках — часть моего образа «железной леди» на сегодня — стреноживают. Без тормозов, сбрасываю их, швыряя куда придется. Вылетаю из бутика, едва не сбив с ног какую-то женщину, а потом — врезаюсь плечом в компанию мужчин, которые пытаются меня задержать, приняв мой марафонский бег за какой-то подкат.
Боже.
Эскалаторы кажутся бесконечно медленными. Я бегу по ним вверх, наплевав на то, что ребра железных решеток до крови впиваются в пятки. Расталкиваю людей, наплевав на возмущенные выкрики в спину.
Третий этаж. Четвертый.
На пятом — настоящий ад. Тысячи людей, тысячи детей в одинаковых ярких футболках, воздушные шары, которые перекрывают обзор. Грохочет музыка и невпопад ей кто-то истошно орет в караоке песню про тучу.
Я вижу Санту у входа в игровую зону. Она мечется по коридору, хватает людей за руки и пытается что-то спросить. Дрожит, плачет, и от одного взгляда на нее мне становится еще страшнее. Маленькая надежда на то, что это какая-то ложная тревога, окончательно умирает.
— Где он?! — Я хватаю Санту за плечи, встряхивая так, что ее голова мотается из стороны в сторону. — Где он был в последний раз?!
— Там… — Она тычет пальцем в сторону лабиринта из разноцветных труб. — Возле медведя… медведь раздавал конфеты…
Я оглядываюсь. Огромный, уродливый плюшевый медведь ростом в два метра машет лапой в другом конце зала, окруженный плотным кольцом детей.
Бегу. Полы почему-то ужасно скользкие, в какой-то момент я чуть не подворачиваю ногу на начищенном до зеркального блеска граните.
— Ромка! — кричу просто по сторонам, потому что все равно его не вижу. Голос тут же тонет в децибелах музыки. — Ру!
Пробегаю мимо фонтанов и каруселей, заглядываю под скамейки.
Его нет. Я ненавижу этот проклятый день за то, что обычно одеваю Ромку во что-то стильное и то, что бросается в глаза, но сегодня Санта привезла его в простом сером свитерке и джинсовой комбинезоне. Как я найду его, господи. Если тут половина детей — в джинсах, и даже — девочки?!
Паника стремительно проламывает мою оборону.
Это не Рига.
Это другой, огромный и безжалостный город, который однажды уже отобрал у меня все!
В какой-то момент я останавливаюсь посреди толпы, потому что легкие, кажется, вот-вот взорвутся. Дышать не получается, хочется плакать, но я запрещаю себе истерику. Я держусь, пытаюсь контролировать хотя бы что-то, как-то рационально думать.
Я никогда не теряла Ромку! Ни разу, хоть иногда это и становилось главным сюжетом моих ночных кошмаров. Люди шарахаются от меня в стороны, видимо, потому что выгляжу как городская сумасшедшая, но мне все равно.
Взгляд падает на носящуюся точно так же Санту… а потом — на стойку информации, за которой сидят пару одетых в форменные блузки девушек, едва ли старше двадцати. Когда подбегаю к ним и начинаю рассказывать, они даже не сразу вникают в смысл моих слов — так увлечены чем-то в телефоне. Приходится рывком перевернуть на пол стакан с латте, и только когда кофейная жидкость заливает юбку одной из них и обе синхронно начинают возмущенно пищать — что есть силы хлопаю по стойке.
Они замолкают, наконец-то, слушая.
— Потерялся мой сын! — ору, чтобы перекричать грохот музыки и собственного, лупящего в барабанные перепонки пульса. — Ему три года, серый свитер, темно-синий джинсовый комбинезон, очень-очень светлые волосы — таких ни у кого нет! Вот!
Я чуть не роняю телефон, чтобы показать им фото.
Они пересматриваются — и кажутся все равно жутко медлительными, неповоротливыми, как улитки. Хуже, чем улитки! Ту, что правее, разлитый латте все еще беспокоит больше одного потерянного маленького мальчика!
— Да делайте что-нибудь! — кричу, пытаясь сдвинуть этих клуш с мертвой точки.
Одна что-то бубнит про охрану, другая пытается кому-то позвонить, вытирая чертов кофе куда с видом аксолотля.
Я снова мечусь в толпу, пытаюсь увидеть среди сотен лиц только одно — моего маленького испуганного кенгуренка.
Молюсь, на ходу придумывая слова — потому что впервые в жизни решаюсь поговорить с богом напрямую. Клянусь, что как только снова обниму сына, то сразу же соберу чемоданы и ноги моей больше в этом проклятом городе не будет! Если все дело в этом — я готова даже сделать себе лоботомию, чтобы забыть о том, что он вообще существует на карте!
Я бегу вдоль перил пятого этажа, пока мир вокруг начинает стремительно рассыпается на тысячи осколков. Крики аниматоров и визг чужих детей становятся как будто еще громче — ноль шансов, что Ромка услышит мой крик, если я сама его не слышу!
Я вцепляюсь в поручни, едва не переваливаясь через них, смотрю вниз, в огромный атриум — может, Ромка поехал кататься на эскалаторах? Он их обожает. Взгляд мечется по головам, по ярким пятнам одежды, пока не замирает на первом этаже, прямо у входа в мой бутик.
Там стоит… Аггер.
Он выглядит, как инородное тело в этом праздничном хаосе. Черная рубашка с закатанными рукавами, темные брюки, тяжелые часы на запястье — просто как какое-то проклятие! Картину портит только букет — огромный, нелепо прекрасный инстаграмный букет пастельно-розовых пышных пионов.
Аггер подносит телефон к уху, явно отвечая на звонок… и в этот момент во мне что-то окончательно лопается. Весь страх и беспомощность трансформируются в одну-единственную, ослепляющую мысль: это он.
Это его рук дело.
Он решил наказать меня.
Захотел вырвать сердце, потому что я посмела сказать правду ему в глаза!
Я бегу вниз по эскалаторам, которые едут вверх. Едва не сбиваю с ног людей, уже почти не чувствуя изодранных в кровь пяток. Вижу только черную фигуру перед собой — и идиотский букет.
— Ублюдок! — Мой крик перекрывает шум фонтана.
Я врезаюсь в Аггера на полном ходу, ударяя кулаками в его широкую, твердую грудь.
В моменте он от неожиданности даже отшатывается.
Я выбиваю букет из его руки и пионы летят на пол. Разваливаются и ломаются, разлетаются облаком беспомощных, как и я, лепестков.
Следом летит его телефон.
— Ты — чудовище! — Вцепляюсь в черную теплую рубашку, тряся его, хотя это все равно что пытаться сдвинуть с места скалу. — Тебе мало было уничтожить мою жизнь?! Мало было завалить меня проверками?! Ты решил меня убить?! Верни его! Слышишь, верни моего сына сейчас же!
У меня истерика. Я бью его, царапаю, захлебываясь слезами, выплескивая всю накопившуюся за эти годы боль. Люди начинают обходить нас по широкой дуге, но мне все равно — я просто хочу, чтобы здесь и сейчас Ромка был со мной!
Аггер перехватывает мои запястья. Хватка пальцев стальная, но на удивление бережная. Он сильно сутулится, чтобы наклонится к моим глазам, потому что я даже голову поднять не в состоянии — кажется, она просто отломится от шеи и покатится по полу, как с плахи.
На его лице нет ни ярости, ни торжества.
Только… абсолютное, неприкрытое недоумение.
— Санни, тихо! — Голос Аггера звучит низко и властно, достаточно остро, чтобы без труда прорваться сквозь мой бред. — Успокойся и дыши. О чем ты говоришь? Какой… сын?
Мне нужна секунда, чтобы осознать происходящее.
Хотя не сразу глубоко, а просто на уровне «стимул-реакция», потому что, пока я летела по эскалаторам вниз, картина, успевшая образоваться в моей голове, вот такой взгляд точно не предполагала. Там все было проще — был один человек, ужасный и гнусный, пришедший в мою жизнь с единственной целью — снова ее испортить! Зачем, почему — вопросы на потом. Пока я бежала к нему, мечтая выцарапать глаза и вырвать сердце, все было просто: Аггер устроил мне проблемы, потом украл моего сына, а сейчас, как дурном романе, явился с цветами и «щедрым предложением» в духе: «Ты мне сосешь — а я тебе сына и не устраиваю проблем».
Но… в голубых глазах, которые смотрят на меня с высоты огромного роста, нет ни единого подтверждения тому, что я себе нафантазировала. Ни одного, блядь!
— Санни? — Аггер чуть сильнее сжимает пальцы на моих плечах, приводя в чувство и выводя из ступора.
— Умоляю… — мой голос падает в шепот, а возможно — вообще в тишину. — Скажи, что Ру у тебя. Пожалуйста… скажи, что он у тебя…
Потому что если нет — это значит, что мой маленький кенгуренок сейчас…
— Санни, я не понимаю о каком ребенке идет речь, — его голос тоже падает, кадык нервно дергается под кожей. — Клянусь, блядь. Клянусь.
Я жадно всматриваюсь в его лицо — и внезапно понимаю: он не лжет. Его шок, может, не такой всепоглощающий как мой, но тоже значительный.
Нет, это не он.
К исчезновению Ромки его отец не имеет никакого отношения.
Если бы в этот момент меня не держали татуированные руки, я бы точно сломалась и упала на пол прямо в эти чертовы пионы.
В голове на мгновение становится абсолютно пусто.
Как будто перегорели даже две моих жалких извилины, и мозг вынужденно остановился.
Я всего несколько раз в своей жизни теряла сознание — один раз, когда думала, что он… умер. Вот сейчас ощущения в теле абсолютно те же — только теперь я, кажется, не вывожу того, что мой маленький кенгуренок… исчез.
Я столько лет держалась. Не ревела — только по ночам в подушку — не показывала слабость, улыбалась и обещала себе «Нихрена, и это я тоже вывезу!», что теперь как будто все, финиш. Так бывает, когда ешь что-то очень вкусное, раз за разом просто опускаешь руку в банку, не следя и не считая, а потом раз — и пальцы натыкаются на пустоту.
Нужно сфокусироваться, Санни. А-ну подбери сопли!
Я пытаюсь, взгляд бегает туда-сюда, но перед ним только черный шелк рубашки, красивая мужская шея, забитая «стальным воротником» татуировки и изуродованная шрамом, колючий подбородок… и голубые глаза, сощуренные и сосредоточенные.
— Пропал мой сын… Ромка, — говорю на выдохе. О последствия не думаю. Не хочу. Не сейчас. — Потерялся наверху. Гулял… с няней… а там дети и аниматоры… и…
Все, задыхаюсь, потому что воздух в легких заканчивается.
— Дальше, — слышу строгий голос сверху.
Пальцы, все еще судорожно комкающие его рубашку, сжимаются до хруста. Чувствую под ними тяжелые удары сердца — ускоренные, но четкие, как будто у него в груди швейцарский часовой механизм.
— Я нигде не могу его найти, а тут… — Все-таки делаю громкий судорожный вдох. — Пожалуйста… Пожалуйста, Саша… хочешь, на колени перед тобой встану? Найди его… умоляю, пожалуйста, пожалуйста…
К черту гордость, к черту все.
Я ему ноги целовать буду если найдет моего кенгуренка.
Все что захочет — сделаю.
Еще миллион бумаг подпишу, даже кровью — все что прикажет.
Секунда, две, три. Мне кажется, что сердце сейчас точно остановится, когда голова дергается на очередную порцию детского визга — это точно не Ромка, его я узнаю из миллиона других звуков, но все равно — рефлекторно.
— Санни, а сейчас четко. — Пальцы ложатся мне на подбородок, поднимают голову, заставляя снова посмотреть в его лицо. Того красавчика с цветами больше нет. Он преобразился вот в этого четкого киборга, который как будто вышел на тропу войны. — Возраст, фотки, где видела в последний раз?
— Три года. — Шмыгаю носом — Аггер делает неявное движение губами, как будто показывает мне, как дышать, и я подстраиваюсь. Мне вот этот мужчина — хорошо знаком. Он меня от пуль закрывал, он меня укутывал в свой пиджак. С ним мне… понятно и проще. — Он был на пятом… возле аниматора… в костюме медведя. Фото…
Только сейчас понимаю, что телефона нет.
Начинаю вертеть головой, пытаюсь выудить из пустоты последние действия, состроить цепочку.
— Там! — как маленькая показываю пальцем вверх. — У стойки администрации, я просила… чтобы они…
Чувствую себя ужасно жалкой, потому что все время спотыкаюсь, не могу ничего внятно объяснить.
— Пойдем.
Его движения становятся сухими и отрывистыми, какими-то успокаивающе четкими.
Аггер подхватывает с пола упавший телефон, одновременно прижимая меня одной рукой к своему боку, буквально вплавляя в свою защиту.
Я опять, блядь, всхлипываю, но на этот раз за звуком следуют громкие безобразные рыдания. Мое тело помнит этот жест. Почему-то, несмотря на предательство и тонны лжи, в эту минуту все мои рефлексы настроены на то, что, если Аггер держит меня вот так — значит, все будет хорошо. Никто меня не обидит, никто даже пальцем не тронет. И Ромку, заочно, ведь тоже, да?
Он прикладывает телефон к уху, ведет меня к эскалаторам. Ну как ведет — скорее, несет, потому что я под его шаг никак не подстроюсь, тем более сейчас, когда все внутренности перемолотило в фарш вместе с костями. Сделаю шаг — и расплывусь как тесто. Толпа перед Аггером просто расходится, может, интуитивно, а может, потому что он сейчас как каток — раздавит, не заметит, переступит.
— Макс, я в «Скайлайне». Потерялся ребенок. Давай сюда. — Он говорит сухо и экономя слова. По обрывкам других фраз понимаю — сейчас сюда приедет маленькая армия. — Мальчик, три года, зовут Роман. Фото у вас через десять секунд. ТЦ закрыть. Никто не входит, никто не выходит. Выезды с парковки тоже заблокируйте.
Он ненадолго прерывается, потому что мы подходим к стойке администратора. Санта уже здесь — пытается что-то объяснить то на латышском, то на английском, но девочки-клуши до сих пор ни черта не сделали. Только появление Аггера заставляет их хором распахнуть глаза и рты.
— Телефон свой видишь? Санни?
Я не успеваю толком отреагировать — а одна из девиц уже его протягивает. Сложно потерять телефон, когда на нем чехол в виде покрытого шоколадной глазурью бисквитного печенья.
Разблокирую, захожу в галерею и тыкаю в первую же фотографию.
Ей всего пара дней — как раз с Дня рождения Ромки. На фотке он в плюшевом комбинезоне кенгуренка, сосредоточенно дует на три маленьких разноцветных свечи в тортике-бенто. Слева — я, с ободком с длинными кроличьими ушами, справа — заинтересованная морда Гарма, и кажется, что он как будто тоже тянется, чтобы помочь Ру задуть свечи. Его мы тоже нарядили — надели на этого шрамированного брутала мою повязку для умывания, с розовым бантом.
И видео тоже есть, но его я не показываю.
Протягиваю телефон Аггеру.
Он впивается взглядом в экран. Вижу, как под кожей перекатываются желваки, когда изучает фото. В эту секунду на меня, как валун, валится осознание — мой кенгуренок точная копия этого мужчины, только не такая колючая и хмурая, и очень маленькая.
Костяшки татуированных пальцев ненадолго белеют.
Голубой взгляд простреливает меня насквозь, но чем именно — я уже не понимаю, потому что рядом появляются люди в черном. Так внезапно, словно высадились прям нам на головы, как десант.
— Ключи от системы видеонаблюдения, — говорит другой мужской голос, и девушки за стойкой только согласно пищат.
Здание стремительно наполняется сухим треском раций. Входы перекрываются, музыка выключается. Больше никто не визжит, в наступившей тишине как будто боятся жужжать даже мухи.
Аггер настойчиво сажает меня на маленький диванчик, пока я, который по счету раз рассказываю, во что был одет Ру, и что он чуть выше ростом, чем его сверстники, и что волосы у него:
— … вот такие же, — провожу пальцами по аггерской макушке.
Пытаюсь встать — он сажает меня обратно. Придавливает — настойчивостью и своим взглядом, в котором я по-прежнему ничего не разберу.
— Сиди здесь. — Приказывает почти точно так же, как в ту ночь, когда меня чуть не убили. — Ни шагу отсюда. Поняла? Я не хочу еще и тебя потерять.
Скорее всего он не вкладывает в эти слова ничего кроме конкретного смысла, но для меня звучит двояко. Наверное, если бы ситуация не была настолько ужасной, я бы даже покраснела.
— Найди Ромку. Пожалуйста… Я что хочешь…
— Найду, — не дает мне закончить. Резко — но потом все же немного смягчается, мазнув по моей щеке костяшкой указательного пальца. — Обещаю.
Он уходит куда-то вглубь, в темноту, приказав двум мужчинам в черном охранять меня и Санту. Я вижу широкую спину и как на ходу отдает приказы своим людям. Он собран, эффективен и действует на автомате, как машина с четко заданной целью.
Проходит вечность — но, наверное, пять или десять минут.
Санта что-то шепчет, пытаясь меня обнять, но это все равно что пытаться надуть лопнувший воздушный шарик. Ощущения в теле сейчас такие же — как будто я пустая оболочка, настолько бесполезная, что ее не хочется даже поднимать с пола, чтобы выбросить в мусор.
— Александра? — Передо мной возникает крепкий мужчина в черном, с наушником в ухе. — Вам нужно подойти.
Я вскакиваю, не чувствуя ног. Бегу за ним через пустые коридоры игровой зоны.
Такие же точно «черные люди» стоят на каждом углу. Меня ведут в дальний конец зала, за зону кинотеатров, где еще не закончена часть ремонтных работ.
Там, в узком проходе между декоративной стеной и техническим помещением, я вижу Аггера.
Он сидит на корточках, прислонившись спиной к стене. Его огромная фигура здесь кажется совсем неуместной, а голос, которым разговаривает с кем-то перед собой, кого я не вижу — непривычно тихим и почти нежным.
— Я тебя не обижу. Видишь? — показывает игрушечного щенка, видимо, подобранного где-то по дороге. — У меня тоже такой есть.
Я заглядываю за его плечо, чувствуя, что на этот раз сердце точно перестает биться.
В углу, сжавшись в комок и обхватив руками большого плюшевого пса, сидит Ромка. Мой маленький кенгуренок инстинктивно ищет защиты у собаки, даже если она — набита ватой.
Его личико все в слезах, он дрожит от страха и смотрит на Аггера с подозрением, плотно сжав губы. Он не идет к нему, потому что я ему с первых дней жизни говорила — нельзя разговаривать с незнакомыми, нельзя даже слушать то, что они говорят.
— Ромка! — Его имя вырывается из самого моего нутра.
Сын вскидывает голову. Увидев меня, издает звук, похожий на раненый всхлип, и бросается вперед, протоптав ногами идеально блестящие аггерские туфли.
Я падаю на колени, подхватывая сына.
Прижимаю к себе так сильно, что мы как будто срастаемся в одно целое.
Целую его соленые щечки, лоб и ладошки. И громко, во весь голос реву, захлебываясь от облегчения.
— Мама… мама…! — Ру вжимается в мое плечо, впиваясь в шею крохотными пальчиками. — Ма-а-а-а-а…!
Я качаюсь из стороны в сторону, обнимая его и баюкая, не в силах надышаться родным запахом. Хочу впитать в себя каждую каплю тепла его маленького тельца.
И только когда сходит первая буря эмоций, и я начинаю понемногу осознавать окружающую реальность, взгляд падает на Аггера.
Он так и сидит на корточках в полуметре от нас. Руки на коленях, рубашка на груди помята мной и на ней явно не хватает пары пуговиц. На лице уже проступили красные полосы от ногтей — они у меня под «ноль», но каким-то образом я все равно умудрилась его поцарапать. Чувствую невыносимо острый укол совести, который тут же глушу напоминанием о том, что случившееся сейчас не отменяет случившегося три года назад.
Пристальный взгляд направлен на нас.
Пытаюсь прочитать в нем что-то, но это бесполезно — он умеет закрываться и прятать то, чем не готов делиться.
Но сомнений в том, чей Ромка, на его лице тоже нет.
Ни одного.