Глава 14

Петербург.

11 ноября 1725 года.

Петропавловский собор физически не смог вместить всех тех, кто был официально приглашен на это весьма значимое для всей империи торжество. Небольшая мощеная площадь между величественным собором и кирпичными стенами Монетного двора пестрела парадными мундирами, тяжелыми бархатными камзолами и лентами орденов — яблоку негде было упасть. Сама Петропавловская крепость, казалось, еще никогда в своей истории не вмещала столь колоссального гарнизона; повсюду зеленели кафтаны гвардейцев.

Народ ликовал и за пределами крепости, плотно облепив берега по ту сторону Кронверкского пролива. Петербургский люд бушевал в радостном ожидании милостыни. И они её, конечно же, сегодня получат в избытке — государь в день своей свадьбы просто обязан явить подданным беспрецедентную щедрость и доброту.

Да, мы венчались с Марией Дмитриевной Кантемир. Жизнь человеческая вообще крайне скоротечна, а когда тебе стукнуло пятьдесят три года, время ускоряет свой бег, стремительно выходя на финишную прямую. Вот я и рассудил прагматично: раз уж изношенное сердце просит тепла, то почему бы и нет?

К тому же, теперь порядка при дворе станет куда больше. А то хитрые царедворцы так и норовят: то в аллеях Летнего сада, то прямо у входа в мои императорские мастерские невзначай выставить напоказ стайку-другую молоденьких и, не сказать чтобы уродливых, а скорее даже весьма симпатичных девиц. Еще и в таких фривольных нарядах, с особо глубокими декольте, что так и хочется накинуть девочкам шаль на плечи, или платок.

Словно надеются, что я, стремительно проходя мимо по пути к своим производствам, или на стрельбища, на тренировочные площадки Роты Почетного караула и моей охраны, тотчас вспыхну страстью и пожелаю немедля жениться на дочери того или иного видного представителя российской элиты.

Впрочем, всё это — лишь удобные отговорки. Я просто выдумываю одну за другой рациональные причины, чтобы объяснить самому себе парадокс: как я, прожженный циник, живущий уже вторую жизнь и в прошлом своем воплощении жестко не позволявший всяким ушлым профурсеткам «окучивать» себя, словно богатенького «папика», вдруг по уши угодил в эти любовные сети?

Но это всё, конечно, романтика. Не в том возрасте, чтобы руководствоваться ею. А если говорить предельно серьезно: когда мысли о женщине начинают физически мешать концентрации на важнейших государственных делах, нужно рубить узел. Либо эту женщину навсегда выбрасывать из своей жизни, либо приближать её к себе вплотную. Сделать так, чтобы быть с ней рядом каждую минуту, свободную от службы Отечеству — чтобы больше не терзаться лишними мыслями, а думать исключительно о пользе государства.

Да и почему бы и нет, если могу себе позволить чуточку и личного счастья.

Под гулкими сводами собора патриарх Феофан торжественно провозгласил нас мужем и женой. Он зачитал положенную проповедь о том, как должно праведно жить в браке, но явно не усердствовал.

Мало того, по его глазам читалось, будто умнейший Феофан откровенно стесняется произносить эти очевидные вещи, прекрасно понимая, что в отношении меня протокол не работает. Ну как, скажите на милость, поучать меня, Петра, стоящего под венцом уже в третий раз, что венчание — это союз, скрепленный Богом строго единожды и на всю жизнь? И как мне, умудренному опытом старику, правда, еще не растерявшему хватку и имеющему сухой порох в пороховницах, рассказывать, как нужно вести себя с молодой женой?

Так что эту обязательную духовную часть мы завершили быстро, без излишнего пафоса, а затем двинулись к выходу, к народу.

Солнце ударило в глаза, когда мы появились на паперти.

— Скажи Катьке, чтобы улыбалась. Чернее тучи стоит. И сама… туча, — тихо, сквозь зубы повелел я стоящему позади меня Андрею Ивановичу Остерману.

Требовать приветливых улыбок еще и от моей первой жены, инокини Евдокии Лопухиной, к счастью, не приходилось — её лицо было скрыто. Но они обе присутствовали на этом венчании. Это условие оговаривалось мной с бывшими заранее и предельно жестко. Причем до них обеих было доведено, как именно они обязаны себя вести на публике, а скорее — чего категорически не должны делать, если не хотят, чтобы их судьба сложилась совсем уж печально.

Катьки я не боялся совершенно. Она и без того была ведомой, никогда бы самостоятельно ничего не организовала и против меня не пошла бы. Не тот характер. А рядом с ней теперь нет Меншикова, или кого другого.

Бывшая моя супруга живет сейчас как у Христа за пазухой: ни в чем не нуждается, не бедствует и вполне благополучно купается в лучах местечкового обожания. Две заботы: постельные игры, и, что еще важнее для Катьки, много разного сладкого.

У нее есть молодой, горячий любовник — а может, уже и два. У Катьки сформировался свой собственный, карманный малый двор, который абсолютно ни на что в империи не влияет и соткан в основном из остзейских и части курляндских дворян, ищущих легкой выгоды. Или хотя бы сытно поесть. Удивительно, но и такие имеются.

Если уж нравится Катерине играть в то, что она всё еще государыня — пусть себе тешится. Из дворца в Стрельне она никуда не выезжает. И при всем том роскошном содержании, которое она имеет, Катерина прекрасно понимает: по одному щелчку пальцев я могу лишить ее всего. Вплоть до урезания пенсиона и лишения права видеться с дочерью.

Евдокия же Лопухина, моя первая жена, наконец-то запустила реальное, богоугодное дело. Произошло это после того, как последний боярский бунт против меня с треском провалился, а с самой Евдокией в келье вдумчиво пообщались все нынешние, абсолютно лояльные ко мне иерархи православной церкви.

Услышав веское пастырское слово от умнейшего Феофана Прокоповича, эта, как оказалось, еще не такая уж и старая женщина направила свою энергию в мирное русло. И теперь, вооружившись не только молитвами, но и передовыми европейскими научными знаниями, в основанном ею же монастыре она жесткой рукой учит столичных повитух.

Я искренне надеюсь, что скоро мы расширим число обучающихся медицине женщин из числа мещан. Нам нужны те, кто будет понимать, как правильно принимать роды и соблюдать чистоту. Пусть не сразу, но шаг за шагом мы будем двигаться к тому, чтобы снизить эту жуткую, средневековую детскую смертность.

И вот сейчас, когда я вышел на высокое каменное крыльцо уже практически достроенного Петропавловского собора, весь честной народ, набившийся в крепость так, что яблоку было негде упасть, видел красивую картинку. Толпа видела, что вся сложная, многогранная императорская семья на самом деле пребывает в абсолютном благополучии, добром здравии и трогательном согласии.

— Антон Мануилович, — я продолжал широко улыбаться и приветственно махать рукой ревущему от восторга народу, но заговорил вполголоса, обращаясь к стоящему за правым плечом главе Тайной канцелярии Девиеру. — Слушай внимательно. Если хоть один человек сегодня в давке будет задавлен насмерть или покалечен — я лично покалечу тебя. Бери гвардейцев и медленно, без грубости начинай выводить людей из крепости. И так всё здесь вытоптали. Часть выводи на мосты, часть к пристани.

Единственное, чего я сейчас действительно боялся до холодной испарины по хребту — это того, что здесь произойдет трагедия вроде той, что случилась на Ходынском поле в моей прошлой жизни, когда короновался Николай II и в бессмысленной давке за гостинцами погибла уйма людей.

Но мы заранее просчитывали такой сценарий. Поэтому вдоль узких дорожек уже стояли жесткие оцепления из рослых преображенцев и семеновцев. Они должны были аккуратно отсекать и выводить людей малыми группами, придерживая остальных, чтобы не образовалась смертельная пробка в узком проходе Иоанновских ворот крепости.

— Я — твоя жена… Мне даже не верится! — вдруг горячо прошептала Мария, подходя вплотную и еще сильнее вцепившись тонкими пальцами в запястье моей левой руки.

— Ох, и пожалеешь ты, Машка, что выбрала меня, старика, — по-доброму, чуть снисходительно усмехнулся я, глядя в ее сияющие глаза.

— Да хоть ты и всего один год еще проживешь, но этот год я буду абсолютно счастлива! — выпалила она.

Я медленно повернул голову в сторону своей молодой жены. До нее тут же дошло, что она сгоряча ляпнула что-то совершенно не то, напомнив монарху о его скорой смерти. Мария густо покраснела и виновато опустила ресницы, но я лишь тепло и широко улыбнулся, накрывая ее ладонь своей.

— Чтобы всем моим планам сбыться, мне нужно прожить еще минимум лет семь. Так что, государыня сердца моего, придется тебе меня потерпеть, — спокойно ответил я.

— Все едино не долго мне еще терпеть твой договор, — не без зла сказала Маша.

— Опять вспоминаешь?

— Теперь можно… уже жена.

Я демонстративно повернулся за спину, где стояли, пусть и разведенные в разные стороны, Евдокия и Катька.

— Поняла… можешь не выкатывать очи свои ясные на жен бывших, — сказала мудрая, пусть и не всегда и не во всем, но чаще всего, моя супруга.

Накануне, перед самым венчанием и обязательным трехдневным постом, у нас состоялся очень тяжелый разговор, который чуть было не привел к окончательному разрыву.

— Вот список того, чего тебе нельзя будет делать ни при каких условиях и никогда, — сказал я тогда и положил перед ней на стол плотную бумагу, представлявшую собой жесткий брачный договор.

Беременную Машу это сильно разозлило. Моя юная молдавская княжна вообще оказалась женщиной крайне эмоциональной. А может, ею двигал леденящий душу страх. Она до одури боялась, что, как и в прошлый раз, родит от меня мальчика, но при дворе вновь найдутся те, кто этого ребенка — между прочим, моего законного наследника — хладнокровно изведет.

А ведь я уже точно знал, чьих это рук дело. Светлейший князь Меншиков. И постарался он даже не столько по слезной просьбе Катерины. Александр Данилович, будучи политическим животным, прекрасно понимал: если к власти придет клан Кантемиров (а я ведь мог их сильно приблизить, и всё к этому шло), то у него, Меншикова, останется куда меньше возможностей влиять на меня и безнаказанно проворачивать свои масштабные дела.

В том списке, помимо прочего, было категорическое требование никогда не изменять. И это вопрос даже не моей личной мужской гордости, сколько государственной безопасности. Вся империя должна видеть, что в монаршей семье царит незыблемый покой, верность и любовь. Никаких фаворитов.

Гвардейцы наконец аккуратно оттеснили ликующую толпу. К паперти тут же были поданы роскошные кареты. Мы сели в огромный, установленный на рессорах возок и направились к выходу из крепости. В Зимнем дворце, как того и требовал протокол, должен был состояться грандиозный свадебный бал.

— Петр, любовь моя… Мне будет невыносимо сложно исполнить лишь один пункт из того списка, что ты мне навязал, — тихо сказала Маша, когда мы оказались вдвоем в полумраке шикарной, длинной, оборудованной даже спальным местом кареты. — Это — не чинить никаких обид и не мстить тем, кто извел нашего первого сына. Может, Меншиков всё же умрет?

— Какая ты у меня, однако, кровожадная! — хмыкнул я, глядя на ее сжатые кулачки. — Меншиков только что железом и кровью привел к покорности всю Среднюю Азию. На днях я буду принимать бухарцев, хивинских послов, переговорщиков и представителей от казахских жузов… Это большая политика, Маша. И свое личное горе противопоставлять государственному благу я не имею права. Алексашка нужен империи.

Я улыбнулся и выразительно скосился на широкую кровать, устроенную прямо в экипаже. Карета катилась по улицам нарочито медленно — это было жестко оговорено с кучером заранее. — К тому же, ты сейчас такая красивая…

Тяжело вздохнув, с таким видом, будто я приказал ей в одиночку перетаскать десяток пудовых мешков, Маша послушно начала расшнуровывать тяжелое парадное платье.

Экипаж уже давно подъехал к Зимнему дворцу, но во внутренний двор не заезжал. Опытный кучер преданно ждал условного стука в стенку — когда мы там закончим. И ведь теперь, когда мы венчанные перед Богом муж и жена, абсолютно ничего пошлого в этом не было. Вон, в просвещенной Европе некоторые монархи и вовсе прямо при слугах супружеский долг исполняют, ничуть не смущаясь.

— Представляешь, — усмехнулся я, спустя время застегивая пуговицы своего парадного мундира генерал-фельдмаршала российской армии, — мне доносили, что австрийский император, дабы сотворить соитие с родной женой, требует, чтобы в опочивальню заносили картины с голыми девками. Только глядя на них, у него всё и получается.

— Может, поэтому у него одни девки и рождаются? — фыркнула Маша, поправляя растрепавшуюся прическу.

— А ты думаешь, если бы он смотрел на картины с голыми мужиками, было бы иначе? Наследника бы родили? — парировал я.

Мы переглянулись и, сбросив нервное напряжение этого долгого дня, оба залились искренним, счастливым смехом.

И когда дверца экипажа наконец распахнулась, мы шагнули на ковровую дорожку. Наши подданные, ожидавшие в длинной, пестрой веренице из карет и стоящие поодаль от парадных ворот въезда в Зимний дворец, увидели поистине счастливых молодоженов. Если, конечно, меня вообще можно было приписать к этой категории, учитывая мои без малого пятьдесят три года и шлейф жестких государственных решений за спиной.

Свадебный прием постарались сделать не просто шикарным, а технологически ошеломляющим, чтобы Европа ахнула. Нашему юному, но уже показавшему свою гениальность самородку Ломоносову было поручено спроектировать особые механизмы. И он справился: в залах мерно гудели скрытые насосы, благодаря которым в изящных чашах непрерывно плескалось горячее какао, а в нескольких многоярусных фонтанчиках бурлил настоящий, густой шоколад.

Это было поистине царское, невиданное кушанье. И забавно было наблюдать, как даже те спесивые вельможи, которые, казалось бы, могли позволить себе употреблять подобное каждый день, сейчас, забыв о манерах, словно дикие звери на водопое, толпились в очереди к одному из шести шоколадных фонтанчиков, подставляя золоченые кубки.

А газированная вода? Усовершенствованная, еще лучше, чем полгода назад была презентована. Она и вовсе закончилась. Скоро поставят на столы еще. Пусть пьют. Туалетов правда пока еще у нас нет, в проекте, думаем, но нет… замаются слуги горшки выносить. Ну да им за этом платят.

А еще в стылое петербургское небо уже поднялись три воздушных шара. Не знаю, почему именно три. Случайно ли это совпадение, или чья-то ироничная задумка, намекающая на то, что женюсь я уже в третий раз? Ещё бы подписали каждый шар: на одном вывели бы «Евдокия», на другом — «Катерина», а третий, самый красивый и высоко летящий, назвали бы в честь Марии.

Отдельно на поздний вечер были запланированы грандиозные фейерверки. Причем это будут не просто шутихи, а настоящие пороховые ракеты. Умный иностранный посол, глядя на это огненное шоу, сразу смекнет, что Россия может использовать подобные смертоносные изобретения далеко не только для увеселения публики.

На самом деле, разбираясь в архивах, я был изрядно удивлен, узнав о том, что в Европе ракеты вполне себе известны. Я лично, с огромным интересом прочитал старый трактат — то ли поляка, то ли белоруса или литвина Казимира Семеновича. Там он еще в прошлом веке, с подробными чертежами, рассуждал о принципах создания настоящей трехступенчатой ракеты.

А в прошлой жизни я ведь по наивности думал, что ракеты в Европу пришли только после того, как индусы в Индии надавали англичанам по зубам при помощи этого оружия. А уже потом те же самые англичане своими ракетами Конгрива практически дотла сожгли Копенгаген.

Ну, до массового военного применения ракет нам, возможно, еще далеко, систему наведения нужно доводить до ума. Хотя в кое-каком ближайшем сражении мне обязательно нужно будет удивить врага. А если однажды смертельно удивить противника на поле боя, то считай — ты это сражение уже выиграл.

Я сидел и смотрел… никто пока не смел подойти, ну после поздравлений, которые происходили до приема. И кого я первым к себе позову, вот тот и актуален.

— Господарь Кобыличич! — громко произнес я.

Когда мы вместе с моей супругой, получившей сегодня официальный титул Великой княгини, торжественно вошли в сияющий сотнями свечей Тронный зал, первым делом я подозвал к себе именно этого сурового, усатого серба, выделив его из толпы льстецов.

Не так-то легко, как оказалось, было найти среди сербов человека знатного происхождения, который подходил бы для моих целей. На Балканах сейчас всё сложно: местные элиты были либо верными подданными турецкого султана (и не только на словах, но и на деле), либо откровенно выражали интересы австрийских Габсбургов. А вот о русских политических интересах пока в Сербии никто всерьез не заикался.

Я считал, что это категорический непорядок. Геополитический вакуум. Я ведь немного помнил историю своей прошлой жизни. Я лично бывал в тех городах, где когда-то формировалась большая сербская община — знаменитая Славяносербия. Даже в Луганске, в Славянске я бывал, и немного историю этих промышленных городов, которые мне пришлось посещать еще до всем известных трагических событий, я помнил хорошо.

Так вот, паломничество православных сербов и даже части хорватов на эти пустующие русские земли, на Слобожанщину, в той моей реальности носило настолько массовый характер, что балканцы стали играть немалую роль в государстве. В том числе и в доблестной русской армии — один только герой будущей войны с Наполеоном, генерал Милорадович, тому ярчайший пример. И этот процесс переселения нужно было запускать прямо сейчас.

И это масштабное паломничество я планировал искусственно ускорить, начав его как минимум на двадцать лет раньше того срока, что помнил по прошлой жизни. Вот только делать это надлежало куда более осознанно и жестко централизованно.

Я собирался проводить эту операцию через специального чиновника особых поручений, который должен был скрытно, но щедро финансировать и организовывать прибытие сербов на наши пустующие южные рубежи — в плодородное русское Дикое поле. Мне нужно было заселять эти стратегические земли не столько расчетливыми немецкими протестантами или католиками, прибывающими в Россию за длинным рублем, сколько родными по крови, а главное, по религии, православными сербами. Ну, может, в чуть меньшей степени хорватами — хотя они и католики, но воины отменные, для пограничья сгодятся.

Под общее недоумение и нарастающие шепотки расступающихся придворных дюжий серб двинулся к трону. Я знал его досье: этот амбициозный горец на полном серьезе считал, что имел в своих прямых предках легендарного героя битвы на Косовом поле — Милоша Обилича (в старых хрониках — Кобылича), того самого, что пропорол кинжалом живот османскому султану Мураду.

Выглядел посланник весьма колоритно. Длинные, роскошные усы, свисающие вниз на манер запорожских казаков времен гоголевского Тараса Бульбы. Добротная, богатая одежда, сшитая скорее по тяжелому польскому крою с откидными рукавами, чем по изящной европейской моде французского двора.

Проходя мимо сухопарого Евгения Савойского — прославленного полководца и временного посла Священной Римской империи в России — серб вдруг вызывающе, злорадно усмехнулся прямо ему в лицо. Я чуть прищурился. Надо будет обязательно сказать Бестужеву, который напрямую курирует мой «сербский проект», чтобы он крепко урезонил товарища Кобыличича и надел на него строгий ошейник.

Принц Савойский нам сейчас стратегический друг. И лучшего, более влиятельного проводника российских геополитических идей в Европе, да еще в пику англичанам, найти практически невозможно. Ссориться с Веной из-за балканского гонора я не намерен.

— Я искренне рад, что вы нашли возможность лично прибыть в Петербург и разделить со мной великую радость моего венчания! — громогласно, чтобы слышал каждый иностранец в зале, произнес я.

Серб остановился, поклонился — причем подчеркнуто низко, с глубочайшим почтением, чуть ниже, чем это было жестко прописано в дворцовом этикете, — и, не произнеся в ответ ни слова, тут же развернулся и удалился.

Он мгновенно растворился в пестрой толпе приглашенных, а у моих разнаряженных придворных, как и у иностранных гостей столицы, появился роскошный повод для новых политических шепотков.

Конечно, официального представителя Блистательной Порты здесь сегодня не было — турки бы такого не стерпели. Зато в зале присутствовал доверенный человек от нового афганского правителя Ашраф-шаха. И я был абсолютно уверен, что его шпионы всё зафиксируют, и уже через пару недель султану в Стамбул в красках донесут об этом публичном инциденте.

Именно этого я и добивался. Мне жизненно необходимо создать еще больше поводов для конфронтации сербов и турок. Я хочу посеять в умах османов параноидальное недоверие. Пусть даже те балканские славяне, которые сейчас искренне, покорно и уважительно относятся к власти султана, окажутся под кровавыми подозрениями янычар.

Пусть их начнут притеснять. Жестоко? Да. Но в итоге на моей стороне окажется куда как больше крепких представителей этого южнославянского народа, которым просто некуда будет бежать, кроме как под покровительство русской короны.

Вчера на секретном докладе у меня был Девиер, глава Тайной канцелярии. Как раз в моем кабинете мы детально рассматривали турецкое оперативное направление. Нашим агентам уже удалось тайными тропами передать немалую партию хорошего кремневого оружия лояльным России сербам. Ну, или пусть даже пока не лояльным империи, но, по крайней мере, тем отчаянным головорезам, кто прямо сейчас готов убивать турок и воевать за свою независимость. Костер на Балканах должен разгореться.

Очень сильно нам усложняло дело одно стратегическое обстоятельство: Белград сейчас находится в крепких руках австрийцев. И даже человеку, крайне далекому от Большой Игры и тонкостей европейской политики, станет совершенно очевидно: подобным публичным жестом, когда я на своей свадьбе первым подозвал к себе именно серба, проигнорировав блестящих европейских послов, мы щелкаем по носу Вену. Мы открыто указываем Габсбургам на то, что они не будут безраздельно доминировать в балканском вопросе и не станут единолично решать судьбу этого южнославянского народа.

Я медленно, тяжело опираясь на подлокотники, встал со своего трона.

Признаюсь, я не смог отказать себе в этом мальчишеском озорстве и мрачном эстетическом удовольствии. Этот трон был заказан мной специально, чтобы внешне напоминать тот самый, из знаменитой книги, а потом и сериала про драконов и огромную свору претендентов на престол выдуманной страны.

Я сделал шаг в сторону, специально предоставляя послам и придворным возможность рассмотреть во всех пугающих деталях этот колоссальный, тяжелый железный стул. Он был выкован лучшими кузнецами Тулы, и, как было заявлено официально, состоял исключительно из переплавленных трофейных сабель, палашей и мечей. Из оружия, которое было с боем добыто русской армией во время многочисленных войн и славных побед.

Из спинки и подлокотников хищно торчали узнаваемые эфесы тяжелых польских сабель-баторовок, помнящих еще времена короля Стефана Батория. Тут же много шведских шпаг. Густо переплеталось множество образцов степного кочевого холодного оружия. То тут, то там тускло блестели рукояти шведских шпаг и характерно изогнутые, хищные лезвия турецких ятаганов. Ковать это чудовище было сложно, но мастера справились.

Очень удачное, как по мне, решение. Поражающее воображение, идеологически выверенное и абсолютно правильное для правителя огромной военной державы.

Ну серба я выделил, а теперь еще кое-кого нужно.

— Приветствую всех! И в этот день я особенно хотел бы отметить наших новых друзей из Азии, — громко, раскатисто произнес я, обводя взглядом затихший зал. — Наследие Великого Хана, правопреемником которого — по праву силы и территорий — в том числе является и Российская империя, сегодня вновь собирается в единый, стальной кулак. Многие огромные территории и народы, земли которых когда-то были подвластны Чингисхану, теперь добровольно выразили желание жить в сильной, богатой и справедливой семье. Под крепкой рукой Российской империи — Третьего Рима и законной наследницы Восточной Римской империи!

Сказав это, я выдержал театральную паузу, позволяя переводчикам донести смысл моих слов до побледневших иностранных дипломатов. А затем, сохраняя каменную серьезность лица, медленно и властно опустился обратно на свой ощетинившийся лезвиями железный трон.

Ох, как много и как красочно будут теперь шептаться в изысканных европейских салонах и при монарших дворах! Какие панические депеши полетят в Лондон, Вену и Париж с описанием всего того, что послы сейчас увидели и услышали на свадебном балу у Петра Великого! Этим заявлением я открыто провозглашал, что мы — не просто очередное крупное государство. Мы — величайшая из империй, объединяющая наследие Рима и Орды.

Да, возможно, прямо сейчас я бросал очень дерзкий вызов надменным англичанам или богатым голландцам. Хотя последним вряд ли, их время уходит. А первые еще не до конца осознали себя той полноценной глобальной империей, над которой никогда не заходит солнце. Еще нет той всемогущей английской Индии с ее неисчерпаемыми богатствами. Еще не развились в мощного экономического монстра их североамериканские колонии, хотя тамошние переселенцы уже близки к тому, чтобы начать осознавать себя отдельным от метрополии государством.

Я чуть повернул голову.

— А Ваше Императорское Величество понимает, что Вы только что, одной речью, бросили вызов всему цивилизованному миру? — едва слышно, почти не разжимая губ, спросил меня стоящий за троном вице-канцлер Андрей Иванович Остерман. В его голосе сквозило тщательно скрываемое восхищение пополам с ужасом.

— Я, Андрейка, прекрасно понимаю лишь одно: я только что напрочь спутал им все крапленые карты, — так же тихо, сквозь дежурную улыбку ответил я. — А то предыдущая раздача за европейским карточным столом была категорически не в пользу России. Вот теперь поглядим, какие козыри придут к нам при следующей сдаче.