Глава 13

Петербург.

28 октября 1725 года.

Признаться, я даже несколько опасался Жака де Кампредона. Этот прожженный французский дипломат казался мне опасным хищником, искусно мимикрирующим под галантного царедворца.

В прошлой своей жизни я не читал его секретных депеш в Версаль, хотя прекрасно знал: именно Кампредон стал для будущих историков главным источником, описавшим в деталях смерть Петра Великого и последующий дворцовый переворот в пользу Екатерины I.

Да и в целом считалось, что полномочный посланник Франции столь изящно провернул в России нужные его двору дела, что сам Ништадтский мир — который мог быть заключен со Швецией на куда более выгодных для нас позициях — являлся во многом детищем этого улыбчивого интригана.

Я до сих пор, даже обжившись в этом времени и в теле Петра Алексеевича, не мог взять в толк логику дипломатов прошлого. Зачем нужно было выплачивать шведам астрономическую сумму в два миллиона ефимков за Лифляндию, Эстляндию и Ингерманландию? За земли, которые по праву меча уже де-факто были нашими.

Если требовалось закрепить статус территорий юридически, оформив аннексию как сделку купли-продажи, чтобы отсечь в будущем любые международные претензии к России, то вполне достаточно было заплатить один символический рубль. Тоже продажа, но не в ущерб казне. Да за эти миллионы можно было построить флот заново. Ну почти.

Да и то, что Людовик, если можно так сказать, бортанул, Лизу… Да я, как отец, должен был разорвать отношения с Францией. Как правитель — нет, но как отец — да.

Кампредон изящно поклонился, едва не коснувшись напудренным париком столешницы:

— Ваше императорское величество, вы не представляете, сколь я счастлив лицезреть вас в добром здравии и столь прекрасном расположении духа. Я так рвался к вам на аудиенцию, но, увы, в ваших великих государственных заботах всё не находилось времени на мою скромную особу…

— Месье Кампредон, — сухо оборвал я его, тяжело опершись ладонями о край стола. — Я попрошу вас оставить эти версальские словесные кружева. Давайте поговорим предметно. Я знаю, что вы человек сугубо практичный. И вынуждены плести эти изящные конструкции лишь потому, что считаете: они сработают на пользу вам и вашему королю. Ответьте мне прямо на первый мой вопрос: какое отношение вы имеете или имели к последним действиям князей Долгоруких и Голицыных?

Француз замолчал. Его учтивая улыбка не дрогнула, но взгляд на мгновение стал цепким, холодным. Он в открытую, пытливо просканировал меня глазами, что было на грани дипломатического фола и откровенной невежливости. Впрочем, я прекрасно понимал причину: прежнему Петру Алексеевичу безмерно льстило внимание великой Франции. Из-за этого послу слишком многое сходило с рук.

Теперь же я был абсолютно уверен: грандиозный династический проект, по которому моя дочь Елизавета Петровна должна была выйти замуж за юного Людовика XV, изначально был обречен на провал. Этакая блестящая политическая мормышка, фальшивая приманка. Задобрить Петра Великого, создать иллюзию, будто Франция едва ли не в союзниках у него ходит.

И все эти частые визиты Кампредона к Елизавете были не чем иным, как унизительным экзаменом. Моя дочь, словно цирковая лошадка, сдавала французскому посланнику знание языка, версальского этикета, изящных манер и танцев… Временами у меня складывалось стойкое впечатление: дай этому лощеному посланнику волю — он начал бы пробовать Елизавету на пригодность и в совершенно ином, физиологическом отношении.

От этой мысли я невольно сжал челюсти.

Всё это было не чем иным, как грандиозной дипломатической уловкой. Многоходовой комбинацией, разыгранной Версалем, чтобы обеспечить наиболее выгодный мир для разбитой в пух и прах Швеции. Они убаюкивали, смягчали русского императора лестью и матримониальными посулами…

Тонко рассчитали. Петру Алексеевичу, то есть мне, но не совсем, льстило быть в центре европейской политики. На его тщеславии играли. Получалось так, что Россия уже сильная. Игроки боролись за обладание этой силой. Не за то, чтобы строить равноправные союзы, заключать взаимовыгодные соглашения, а полноценно обладать силой.

Не будет такого. Мне на внимание Европы плевать. Это самое внимание будет только усиливаться, если мы побеждать будем. Ну а нет… так кому интересен слабый?

А ведь теперь, покопавшись в архивах, я имел на руках сведения о том, что именно французы повлияли на роковой исход Прутского похода. Вернее, на то, что генерального сражения на реке Прут так и не состоялось. Зато захлопнулась идеальная ловушка, куда угодила русская армия и прежний Пётр.

У историков моего будущего этих документов не было. Уж не знаю, почему. Возможно, французская резидентура подсуетилась в достаточной мере и подчистила всё, что могло фатально скомпрометировать русско-французские отношения. А может, эти депеши просто затерялись в пыльных приказах. На самом деле, лишь изредка пролистывая закрытые каталоги, куда стекались государственные бумаги, я выуживал столько невероятных исторических фактов, что оставалось только диву даваться. Ну и продолжать работу по инвентаризации всех архивов и не только их, но еще и бумаг, которые хранятся в монастырях.

Одно стало ясно кристально: Версаль начал активно и тайно действовать против России ровно после сокрушительного поражения Карла XII под Полтавой. До того они присматривались, но после испугались нашей силы. И теперь я припомнил им этот недружественный шаг.

— Как же так получается, месье Кампредон? — мой голос стал обманчиво тихим, но в кабинете повисла тяжелая тишина. — Выходит, что единственное моё сокрушительное поражение — Прутское, от турок — было спровоцировано именно вашей Францией? Именно французский посланник в Константинополе дез Аллёр, едва узнав, куда направляются мои войска вместе со всем двором, тут же отправил срочное донесение великому визирю. Более того, я не удивлюсь — и такие доказательства, само донесение, у меня обязательно появятся! Но и без того хватает доказательств, что именно ваш дипломат разработал ту весьма недурственную военную операцию, когда турки превосходящими силами прижали нас к реке и имели все шансы уничтожить.

Кампредон побледнел, но промолчал, лишь сильнее стиснув подлокотники стула.

— А теперь у меня есть претензия и по поводу моей дочери, Елизаветы, — продолжил я, чеканя каждое слово. — Не стоит даже заводить речь о том, что проект ее коронации во Франции просто не состоялся. Вы приложили все силы, чтобы он остался лишь на бумаге. Вы просто использовали меня как слепого котенка.

Я тяжело поднялся из кресла, нависнув над столом всей своей более чем двухметровой громадой. Француз, повинуясь рефлексу и дворцовому этикету, тоже резко вскочил на ноги. Но я шагнул вперед и с размаху опустил тяжелую ладонь ему на плечо. Удар был такой силы, что Кампредон охнул, подкосился и тяжело рухнул обратно на стул. Дерево жалобно хрустнуло.

— Да сиди ты! — с нескрываемым раздражением бросил я, переходя на грубое «ты». — Я тебе не твой король Людовик, которого я в Париже на руках нянчил, чтобы тут политесы разводить да нужное количество поклонов отбивать! Мне дело нужно делать. А не выяснять по этикету, кто из герцогов сегодня удостоится чести подать монарху горшок, когда он испражняться изволит! И после этого вашего версальского цирка вы ещё смеете называть меня варварским царём?

— Я не могу присутствовать в месте, где оскорбляют моего короля!

— Тогда иди! Прочь! И будем считать, что я уже в апреле послал сто пятидесятитысячную армию к границам Франции, чтобы принести мои извинения за всю ту ложь, что звучала от французов, и от вас, в частности.

— Ваше величество, можно ли не делать скоропалительных выводов и принимать быстрые решения…

Я деланно, раскатисто рассмеялся. Смешного было мало, но мне нужно было продемонстрировать именно эту эмоцию — властную, подавляющую насмешку.

— Так что, посол, у меня на тебя собрано очень много такого, что можно назвать одним емким словом — компромат. Кажется, это производная от вашего изящного французского «compromettre»? И повод к войне есть. Ты меня понимаешь, ЖАК?

Французский посланник, окончательно опешивший от ситуации, от тяжести вываленных на него обвинений и от грубого физического давления, только часто хлопал ресницами. Его знаменитая выдержка дала трещину. Он был явно растерян и раздавлен. А еще я нанес ему жесточайшее по меркам дипломатии восемнадцатого века оскорбление — назвал полномочного представителя великой державы просто по имени. Как нашкодившего лакея.

Во Франции еще со времен Жакерии именем «Жак» аристократия презрительно называла чернь, безликих простолюдинов. Для меня, человека из будущего, это звучало так же, как в позднем Советском Союзе пренебрежительное «деревня» или «колхозник», брошенное в спину провинциалу, приехавшему в столицу. И именно так — грязно, хлестко и уничижительно — прозвучало сейчас это имя из уст русского императора под сводами кабинета.

Я сделал паузу, позволив тишине стать почти осязаемой, тяжелой, как свинцовая плита. А затем, словно гром среди ясного неба, вновь обрушился на посланника.

— А эта возмутительная история с Марией Лещинской⁈ — мой голос ударил как кнут. — Разве это не прямая пощечина мне и всей России? Разве это не предательский удар по моему союзнику, королю Августу? Разве это не наглая заявка на то, что Версаль намерен по локоть засунуть свои руки в будущие дела Польши⁈

Я прекрасно помнил канву этих событий из своей прошлой жизни, пусть и не в мельчайших академических подробностях. Не за горами так называемая война за польское наследство, куда французы неизбежно влезут всем своим свиным рылом.

И именно отец этой новоявленной французской королевы, Станислав Лещинский — бывший ставленник шведского короля Карла XII и мой давний, непримиримый враг — будет изо всех сил поддержан французским золотом и штыками. Сомнений не оставалось: Версаль не просто плетет интриги. Они методично выстраивают против России мощный санитарный кордон, создают фронт-противовес, чтобы намертво заблокировать наше продвижение в Европу.

— Ну что ж, месье Кампредон… Думаю, теперь вы ясно понимаете: захоти я сейчас полностью разорвать дипломатические отношения с Францией — у меня есть на то все законные основания. И поверьте, доказательства ваших интриг не просто железные, они — стальные! — я тяжело оперся о стол, глядя на побледневшего дипломата. — Я ведь в деталях знаю и о том, как щедро вы снабжаете золотом моего Андрея Ивановича Остермана. О, кстати, благодарю вас! Последние тридцать тысяч монет были весьма щедрым подарком. Можете не волноваться, мимо нашей казны они не прошли. Если желаете, мы даже медную табличку на фасаде Московского университета, строительство которого как раз начинается благодаря вашему «начальному капиталу», приколотим. Так и прикажу выбить: «От щедрот французского посланника на благо русского просвещения».

Я замолчал, отступил от посла и спокойно вернулся в свое кресло. Нужно было дать ему время переварить масштаб катастрофы.

Вполне нормальная тактика. Она применяется в моем времени, и, уверен, к подобным дипломатическим качелям прибегали всегда. Сперва я сгустил над русско-французскими отношениями такие черные, грозовые тучи, вызвал такой ураган, который, казалось, вот-вот сметет всё вокруг, а самого Кампредона отправит если не на плаху, то с позором в Париж.

И вот теперь, когда клиент дозрел, я был готов позволить крошечному лучику солнца, маленькому свету надежды пробиться сквозь этот мрак. Но прежде чем риторика смягчится, требовалось, чтобы мой собеседник до дна испил чашу страха перед грядущей бездной в случае, если мы не договоримся.

Тишина затягивалась. Я сидел в кресле, казалось, полностью потеряв интерес к послу, и с увлечением рассматривал зажатую в пальцах удивительную вещицу. Это было мое недавнее детище, гениальный симбиоз русской механики и тонкого ювелирного дела — изящный латунный прообраз шариковой ручки, не требующий постоянного макания в чернильницу. Я щелкнул механизмом. В мертвой тишине кабинета этот звук прозвучал как взвод пистолетного курка.

Кампредон вздрогнул.

— Ваше императорское величество… — голос французского дипломата прозвучал глухо, надломленно. Он судорожно сглотнул. — Я… я всё понял и осознал. Прошу простить мою дерзость, государь… но когда же последует ваше предложение?

— А я вижу и понимаю, что вы всё осознали. И вижу перед собой действительно выдающийся ум, настоящую гордость французской дипломатии, — мой тон из грозового стал обманчиво-мягким. Я позволил себе чуть заметную усмешку. — Думаю, вам, месье Кампредон, не повезло только в одном: в том, что я выжил этой зимой. Иначе все ваши хитроумные интересы были бы не просто соблюдены — французы смогли бы всерьез и надолго пустить корни в России, дергая за ниточки моих преемников.

Теперь следовало немного польстить послу. Я видел по его глазам: он прекрасно понимает суть затеянной мной игры. Но в высокой дипломатии часто случается так, что оба партнера видят карты друг друга, а играть всё равно необходимо — политес требует своего.

Это сродни тому, как искушенный кавалер ухаживает за опытной светской дамой. Пусть даже в первый же вечер женщина внутренне на всё согласна, но ритуал обольщения должен быть соблюден от и до. Иначе теряются приличия, да и, пожалуй, сам интерес к процессу.

— Месье Кампредон, вы должны четко понимать одну вещь, — я подался вперед, сцепив пальцы в замок. — Я буду железом и кровью поддерживать Венский союз с австрийцами. Вопрос заключается лишь в том, насколько мне будет выгодно оттягивать время и не выступать слишком быстро и активно против вашего Ганноверского союза, куда нынче так опрометчиво вошла Франция вместе с англичанами. Я предлагаю сделку. Вы прямо сейчас определяете направление, тот регион, в котором Версаль полностью прекратит интриговать против России. А мы, в свою очередь, выберем зону, где обязуемся не делать того же против вас.

Кампредон осторожно выдохнул, мысленно просчитывая варианты, и наконец произнес: — Франция не намерена интриговать против России в Центральной Европе, государь. Это точно.

Я расхохотался. Громко, раскатисто, ничуть не скрывая искреннего веселья.

— Ну надо же! Словно я в юности географию не сдавал или карт не читал! Центральная Европа — это сейчас практически полностью и есть вотчина Венского союза. Ну, за исключением разве что самого Ганновера да Прусского королевства. А если взять в расчет, что есть еще Голландия, Дания и Швеция — пусть это не Центральная, а Северная Европа, — то ваш благородный отказ ровным счетом ничего не стоит! Для Франции на этих досках абсолютно ничего не меняется.

Я резко оборвал смех и холодно припечатал:

— Это крайне несерьезно, господин французский посол. Ищите другой товар для обмена.

Я так увлекся этой словесной дуэлью, что почти забыл о присутствии в кабинете наследника. Юный великий князь Петр Алексеевич сидел в полутени у окна. Я скосил на него глаза и заметил, с каким недетским интересом, с каким хищным азартам мальчишка следил за всеми перипетиями разговора. Он впитывал всё: эмоциональные всплески, игру взглядов, движение рук — весь этот напряженный спектакль, разгоревшийся сейчас между мной и послом.

Если положа руку на сердце спросить, зачем прямо сейчас здесь находится десятилетний Петр Алексеевич, то ответ будет двояким. Да, чтобы постигать сложную науку управления государством — это одна из главных целей. Но была и другая. Я отчаянно хотел, чтобы мальчик проникся самим духом этой власти.

Он страстно любит псовую охоту. Но почему? Она щекочет нервы, вбрасывает в кровь адреналин, дарит легкое чувство опасности и упоительное превосходство над загнанной дичью. Мне же казалось важным показать ему иное.

Если умело вести дипломатическую игру, особенно с позиции безжалостной силы — когда у тебя на руках козыри (а у меня на Кампредона скопился не то что пуд, а целые сундуки бумаг, перехваченных депеш и доносов!), — то загонять двуногую, облеченную властью дичь куда увлекательнее. И в отличие от лесной забавы, где результат можно лишь попробовать на вкус, съев кусок оленины, призом в нашей кабинетной охоте становятся целые страны, и судьбы миллионов людей.

Я отчаянно надеялся, что этот пьянящий дух большой политики проникнет в кровь мальчишки. Что он заразится этими острыми эмоциями. Только так можно было выковать из наследника русского императора высочайшего класса — искусного игрока, способного загнать в угол даже такую хитрую и опасную дичь, как Кампредон.

— Пётр Алексеевич, как вам это выступление? — неожиданно спросил я вполголоса, пока француз лихорадочно обдумывал свой ответ.

Глаза великого князя горели. Он порывисто вдохнул, не успевая даже сформировать связное предложение — мысли не поспевали за восторгом. Значит, он действительно впечатлен. Те эмоциональные разряды, что бушевали сейчас в кабинете, словно искры от раскаленного металла, коснулись и наследника престола.

— Ваше императорское величество… это так волнительно! — с придыханием, почти шепотом выдал Петруша. — Вы решаете судьбы Европы!

Я лишь скупо улыбнулся и, нарушая строгие рамки дворцового этикета, по-отцовски взъерошил его волосы.

Затем мой взгляд снова скрестился с послом.

— Месье Кампредон, у меня вскоре назначена повторная аудиенция с полномочным представителем Священной Римской империи, принцем Евгением Савойским. Как вы, несомненно, знаете, одним из немногих истинно верных друзей России на континенте.

— Ваше императорское величество… — начал было Кампредон, пытаясь перехватить инициативу.

— Да неужели? А то, что вы меня сейчас именуете императорским величеством — это официальная позиция вашего короля? — я резко подался вперед, грубо перебив француза.

Я снова сбил его с мысли. Это было необходимо: не давать ему ни секунды передышки, чтобы он не успел собраться с эмоциями и начать выдавать гладкие, заученные дипломатические конструкции.

Конечно же, Франция не признавала Россию империей. По сути, нас еще никто толком не признал. Можно было бы встать в горделивую позу и заявить, что нам на это глубоко начхать, ведь, как скажет в моем будущем один из моих потомков-самодержцев: у России есть только два союзника — армия и флот. Но, положа руку на сердце, общественное мнение европейских держав значило критически много во все времена. Если оно тотально враждебно, одной бравадой не спасешься.

Нужно было четко осознавать: Европа этой эпохи — это не просто континент, это центр всего мироздания. О Китае здесь знают лишь понаслышке, он скрыт за тысячами верст степей, и отношения с ним пока не просто неважны — они почти незаметны. А еще и Восток в основном закрыт.

Да, я собирался вдохнуть в Восток жизнь, проложить новые, широкие торговые пути в империю Цин и даже в Индию. Но правила игры сейчас диктовала Европа. То, что скажет Франция, и то, как будут думать о России в Версале, играло колоссальную роль во многих будущих раскладах. В том числе и в том, насколько тяжело нам придется воевать с Османской империей и сколько русской крови прольется на юге.

— Вы начинаете меня раздражать, господин… Кардамон, — я намеренно исковеркал его фамилию, впустив в голос лязгающую нервозность. — Молчите немедленно! Или говорите по существу, или наша аудиенция окончена.

Кампредон побледнел от такого унижения, но стерпел.

— Нет, государь… это моя личная позиция — то, что я называю вас императором, — его голос слегка дрогнул. — Но я клянусь, что донесу ее до своего сюзерена. А что касается направления, где Франция могла бы оказать поддержку… или хотя бы не противостоять интересам государства вашего величества… Я думаю, что это Швеция.

Я откинулся на спинку кресла и издал короткий, хищный смешок.

— Вы это серьезно? Вы отдаете нам Швецию на съедение?

Посол побледнел еще сильнее, его лицо приобрело цвет старого пергамента. Ведь, если вдуматься в смысл его наспех брошенных слов, выходило именно так.

— Нет, ну как же, ваше величество? Вы же жестко ограничены условиями Ништадтского мирного договора и по нему не имеете права…

— Ой, да бросьте, господин посол! Или как к вам теперь правильнее обращаться — господин министр по взаимоотношениям с Россией? — я нарочито театрально всплеснул руками. — А как свято сама Франция поддерживает условия Вестфальского мира? Или, может, вспомним Нантский эдикт, который ваш король разорвал, когда ему стало выгодно? Любой, даже самый священный мир существует ровно до того момента, пока он не становится критически обременителен для одной из сторон. И, уж поверьте моему слову, в скором времени сами шведы вам это наглядно продемонстрируют.

Мне начинала уже изрядно надоедать вся эта затянувшаяся мизансцена. Урок для моего наследника, как мне показалось, прошел вполне себе бодро, познавательно и предельно эмоционально насыщенно. Петруша сидел тише воды, ловя каждый мой жест. Так что аудиенцию пора было закруглять.

— Итак, выходит, что польское направление вы жестко перекрываете. Хотя для меня до сих пор остается абсолютной загадкой, зачем вы женили своего юного короля на дочери беглого преступника, бывшего претендента на польскую корону Станислава Лещинского. Но раз женили, значит, будете активно интриговать против России в Варшаве. Швецию вы мне тоже не отдадите. Иначе вся та многолетняя агентурная работа, которая была направлена на мое одурманивание и обман с вашей стороны, пойдет насмарку.

Я тяжело поднялся, нависнув над столом, состроил по-настоящему яростное лицо и с силой ударил своей массивной дубовой тростью по наборному паркету. Звук выстрелил в стенах кабинета, как пушечный залп.

— Но слушайте меня внимательно! Если я увижу хотя бы одного французского офицера в рядах турецкой армии в грядущей войне! Если я только узнаю, что ваши инженеры готовят их артиллеристов-топчи! Если хоть один транспортный корабль прибудет в Босфор с французским вооружением или порохом… То сразу по окончании этой войны, а может, даже не дожидаясь оного, русская армия встанет лагерем на Рейне! Я сам начну ту грандиозную европейскую войну, к которой сейчас все так тайно готовятся. И я в ней выиграю! Надо будет — я приведу с востока триста тысяч диких степных воинов, которые кровавой рекой растекутся по всем вашим цветущим провинциям. И я не стану воевать по вашим изящным рыцарским законам и принципам, потому что именно вы первыми нарушите данное мне слово!

К концу тирады я практически кричал, сотрясая воздух. Но вдруг, на самом пике ярости, резко замолчал. Возникла звенящая пауза. И я продолжил абсолютно спокойным, даже пугающе дружелюбным тоном:

— Но ведь вы не совершите такой чудовищной глупости? Вы ведь не станете участвовать в войне против России на стороне дряхлеющей Турции? Отдайте нам Османскую империю, не лезьте на Балканы — и тогда мы сможем мирно поговорить с вами о том, где именно остановится сапог русского солдата. Иначе мы будем воевать с вами всегда и везде. На великую радость австрийцам.

Буквально через несколько минут в соседней зале началась настоящая, сочная очная ставка. Жак де Кампредон и только что прибывший принц Евгений Савойский прожигали друг друга ледяными, полными взаимного презрения взглядами. Я же находился чуть в стороне, небрежно опираясь на трость, и, признаться честно, искренне наслаждался подобным зрелищем.

В предстоящей схватке я твердо принимал сторону именно Венского союза. И мало того — я был готов на весьма неожиданный шаг. Я собирался войти на паях в Остендскую торговую компанию, недавно организованную Габсбургами для торговли с Индиями. Компанию, которую имперцы, по всей видимости, катастрофически не тянули по ряду политических причин. А главное — потому, что у Вены напрочь отсутствовал необходимый для таких дел дух отчаянного авантюризма.

Как бы странно и непрофессионально это ни звучало для чопорных кабинетных министров, но именно дух авантюризма, помноженный на стальную волю, всегда сподвигал успешные Ост-Индские компании развиваться, прорубать путь к новым берегам и зарабатывать для своих держав баснословные деньги. И этого духа у России теперь было в избытке.

Ну а Франция… Да, я был абсолютно уверен, что сейчас французский посол, находясь под давлением, готов пообещать мне хоть луну с неба. Он будет клясться всеми святыми, что французы ни на йоту не вмешаются в грядущую кровавую драку между русскими и турками. Но, конечно же, они вмешаются. Блистательная Порта как была со времен короля Франциска I, так и оставалась — пусть порой скрытным, но важнейшим стратегическим союзником Версаля, их главным цепным псом против Габсбургов на востоке.

Но в моей игре крылся один тонкий, математически выверенный нюанс. Одно дело, когда французы станут помогать султану в открытую: нагло пришлют в Босфор свой военный флот, официально перебросят кадровых офицеров, инженеров-фортификаторов и переведут многомиллионные золотые транши. И совсем другое дело, если они будут до дрожи в коленях бояться исполнения моего ультиматума.

Страх загонит их действия в тень. А значит, действуя тайно, с постоянной оглядкой на русские полки, они сделают для турок в разы меньше, чем могли бы. Нелегальная помощь всегда идет с задержками, в час по чайной ложке, оседая в карманах посредников.

А уж потом, когда пушки на юге отгремят и пыль уляжется, я с превеликим удовольствием предъявлю Версалю счет за каждую найденную у турок французскую мушкетную пулю. И счет этот будет поистине астрономическим.

Я выждал еще около минуты, позволяя Кампредону и Евгению Савойскому вдоволь насладиться безмолвной обоюдной ненавистью. В воздухе между ними, казалось, можно было высекать искры. А затем я резко, властно хлопнул ладонью по столешнице, обрывая эту невидимую дуэль.

— Всё, господа. На сегодня вы оба свободны, — мой голос звучал ровно, но с тяжелым металлом абсолютной, не терпящей возражений власти. — О том, какое именно решение я принял по итогам наших бесед, вам будет сообщено в надлежащее время. В письменной форме, за моей личной подписью и под государственной гербовой печатью.

Я небрежно кивнул, показывая, что аудиенция окончена, и, даже не дожидаясь их почтительных поклонов, отвернулся к окну. Судьбы Европы на сегодня меня больше не интересовали.