Глава 12

Петербург.

28 октября 1725 года.

То, с каким гневом я отзывался о французском дворе, дало австрийцу железную уверенность: договор между Веной и Петербургом у него почти в кармане. Россия обижена на Ганноверский блок.

Я чуть повернул голову вправо, туда, где на высоком стуле сидел мой десятилетний внук. Мальчишка ловил каждое мое слово, во все глаза наблюдая за движениями прославленного полководца Священной Римской империи.

Улыбнулся, склонился к Петру Алексеевичу и, не понижая голоса, произнес по-русски:

— А теперь, внучек, слушай внимательно. Переговорщик успокоен. Сейчас с его стороны должны прозвучать требования и условия сделки. Запоминай этот момент.

Я краем глаза заметил, как дрогнули морщинки у глаз Савойского. Я прекрасно знал, что старый австрийский лис за годы войн и переговоров выучился немного понимать русскую речь. Ну и пусть. Ничего крамольного в моих словах не прозвучало. Я — самодержец. Сижу в своем дворце и обучаю наследника престола ремеслу управления государством. Всего-то навсего. Пусть Савойский знает, что с русскими медведями играть в наперстки больше не получится.

Да он в курсе. И я уверен, что будь воля Евгения Савойского,

— Мой император шлет вам, Ваше Величество, свои самые горячие поздравления с блистательной победой над Крымским ханством. Вся Империя аплодировала этому долгожданному событию, — бархатным, глубоким голосом произнес принц Савойский, чуть склонив увенчанную седым париком голову.

— Благодарю. Конечно, жаль, что с нами не было славных шведских полков из ветеранов Северной войны, иначе эта прогулка в Крым оказалась бы еще более легкой и быстрой, — я позволил себе легкую, хищную усмешку, давая понять, что военная машина России отлажена безупречно. И тут же, не меняя тона, ударил: — Но отчего же вы, принц, упорно называете меня лишь «Величеством»? Разве недостаточно у России завоеваний и территорий, разве мало народов объединено под моим скипетром, чтобы Вена наконец прозрела? Почему не «Императорским Величеством».

Я тяжело оперся локтями о стол, нависая над австрийцем.

— Или мне нужно дойти до Босфора, чтобы меня назвали Императором?

Я почувствовал, как сидевший справа от меня цесаревич едва заметно дернулся. Мальчишка подался ко мне и, прикрыв рот ладошкой, еле слышно прошептал на ухо:

— Дедушка… ты таким образом даешь ему понять, что требуешь признания императорского титула от Священной Римской Империи?

Я не скосил глаз, но под столом моя огромная ладонь легла на худенькое колено внука и бережно, с затаенной нежностью сжала его. «Умница», — чуть заметно кивнул я. Моя кровь. Моя смена.

На самом деле, с этого и следовало начинать любой разговор с Веной. Священная Римская империя, мнившая себя наследницей античного Рима, давилась от зависти и высокомерия, отказываясь признавать мой статус. Им было тяжело смириться. Но по факту, сейчас именно Россия была Империей в самом истинном, первородном смысле этого слова, монолитом, спаянным моей волей. А владения Габсбургов представляли собой лишь пестрое, трещащее по швам лоскутное одеяло из разрозненных княжеств.

Евгений Савойский не отвел взгляда. Старый полководец умел держать удар. — Я очень рассчитываю на то, Ваше Величество, что смогу с гордостью произнести эти слова после того, как покину этот кабинет… или же перед самым выходом из него, — дипломатично, но твердо ответил принц.

Это был даже не намек. Это был торг. Изящный венский шантаж. Мне прямым текстом говорили: пойдешь на наши условия, подпишешь договор против Франции — и мы признаем тебя равным.

Я рассмеялся. Смех вышел рокочущим, сухим, от него дрогнуло пламя свечей в канделябре.

— Знаете, принц, если уж говорить начистоту, — я откинулся в кресле, скрестив руки на широкой груди, — это признание не так чтобы уж сильно мне и нужно. Посмотрите вокруг. Это вы сидите здесь, в моем Зимнем дворце. А не мой посол оббивает пороги Хофбурга в Вене, умоляя о союзе. Вам нужна Россия. А вот насколько нам нужна Австрия — это еще большой вопрос. Я бы очень хотел, чтобы вы это четко уяснили. Тогда в дальнейшем у нас получится куда более конструктивный и взаимопонимающий разговор.

На скулах Савойского проступили красные пятна. Он понял, что перегнул палку с шантажом. Понял, что перед ним не тщеславный варвар, жаждущий красивой грамоты, а прагматик.

— Прошу простить меня… Ваше Императорское Величество, — принц изящно склонил голову. — И эти слова я говорю от себя лично. Как солдат солдату, господин бомбардир Романов.

— Эка вы подготовились! И подобное знаете.

— И это только увеличивает мое уважение к Вам. А как вы со своим товарищем Меншиковым захватили два корабля шведов в абордаже, лично…

«Да это было-то по-пьяни,» — хотел было сказать я, но сдержался.

Я вновь чуть наклонился к Петру Алексеевичу и заговорил по-русски, тихо, но так, чтобы мальчик слышал каждое слово:

— Вот, обрати внимание, Петя, как удачно и красиво выкрутился посол. Что ему стоило назвать меня императором «от себя лично»? Да ничего. Политики в этом ноль. Зато так он пытается расположить меня к себе, перевести разговор в русло солдатской дружбы, сделать меня сговорчивее. Учись.

Мальчик завороженно смотрел на австрийца, впитывая науку, как губка.

Савойский тем временем, позволив мне закончить ремарку, благосклонно улыбнулся моему внуку — старый лис прекрасно понимал, что я сейчас препарирую его дипломатические маневры перед наследником, — и продолжил:

— Мой император Карл искренне надеется, что все предварительные договоренности, которые обсуждались между нашими странами, будут соблюдаться. И что в самое ближайшее время мы подпишем полноценный Союзный договор.

— Евгений, принц, — я перешел на более доверительный тон, назвав его по имени, — я ведь прекрасно знаю вашу биографию. Более чем вас, мне некого назвать истинным другом России. Вы — великий воин. А еще я знаю, что вы являетесь ярым, непримиримым противником Османской империи. Вы готовы воевать с турком до последнего вздоха. С того самого дня, когда вы вместе с поляками снимали осаду с Вены, вы стали злейшим кошмаром султана. Смею заметить, что и Россия тогда сильно оттянула силы турок в бессмысленных, спешных, но в рамках договоров, походов Василия Голицына. Смею заметить, что с тех пор мы стали сильнее, умнее.

Я сделал паузу, позволяя ему вспомнить вкус тех давних побед, и ударил в лоб:

— Так вот. Мне нужны будут все свободные полки Священной Римской империи на юге. Допустим, в следующем году. Чтобы раздавить Порту. А взамен… через год, ну или через два, я смогу гарантировать, что стотысячная русская армия, закаленная в боях, вдруг окажется на Рейне. И защитит Вену от Ганноверского союза.

Уже немолодой, но держащийся по-военному прямо Евгений Савойский понятливо кивнул. В его выцветших глазах мелькнул азарт.

— Петя, — снова шепнул я внуку по-русски. — Это же очевидно. Нам нужна поддержка Австрии в неминуемой войне с турками за выход к южным морям. А им наша штыковая сталь нужна в их будущей войне с Францией и Англией. Размен. Это взаимовыгодно.

— Ваше Императорское Величество зрит в самый корень, — вздохнул Савойский, возвращаясь к дипломатической тягомотине. — Но Австрия сейчас истощена. Наши войска ведь тоже понесли тяжелейшие потери в семнадцатом году, когда мы брали Белград и воевали с турками. Казна пуста. И прямо сейчас начинать новую кампанию…

Я поднял свою пудовую ладонь. Жест был настолько властным, что принц осекся на полуслове.

Я повернулся к Петру Алексеевичу:

— Запомни, внук. По этикету нужно было бы его выслушать до конца. Перебивать посла — это не совсем вежливо. Но иногда невежливость экономит государству годы пустых переговоров.

Я повернулся к Савойскому и заговорил на жестком, рубленом немецком:

— Вы же прекрасно понимаете, принц. Те, кто действительно хочет союза — ищут возможности, чтобы он состоялся. А те, кто хочет союза лишь для того, чтобы чужими руками таскать каштаны из огня, избегая собственных обязательств — ищут предлоги. Вы говорите об усталости после войны семнадцатого года? А что мне мешает через два года, когда французы придут на Рейн, развести руками и сказать: «Ах, простите, у меня тут в Сибири башкиры взбунтовались, или казахи шалят. Россия начала войну на востоке, и поэтому не может отправить войска в центральную Европу»?

Я вперил в Савойского тяжелый, немигающий взгляд. — Мы либо воюем вместе сейчас, либо не воюем вместе никогда. Выбирайте, принц.

— Господин Савойский, давайте всё же начистоту, — мой голос потерял всякую ироничную легкость, став тяжелым, словно мельничный жернов. Я убрал руки со стола и выпрямился, нависая над собеседником всем своим немалым ростом. — Мне нужны от вас четкие, не допускающие двояких толкований обещания. И учтите одну важнейшую вещь: они будут выложены на бумагу. От первого до последнего слова. И вы под ними должны будете расписаться, скрепив всё своей личной печатью. Никак иначе. Уж простите старого солдата, но ничего устного я не приемлю. Никаких «подразумевается» и «само собой разумеется, потому и писать это не нужно». И хотя я свято верю в вашу личную честность и данное вами слово, политика империй не строится на джентльменских беседах.

Я сделал паузу, давая австрийцу прочувствовать момент. В кабинете повисла густая, осязаемая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов да ровным дыханием моего внука. Я скосил глаза на Петра Алексеевича. Мальчишка сидел ни жив ни мертв, вцепившись тонкими пальцами в подлокотники так, что костяшки побелели. Я чуть смягчил взгляд и едва заметно, успокаивающе кивнул ему. «Ничего, малыш, привыкай. Вот так, в душных кабинетах, без лязга сабель, порой выигрываются или проигрываются целые кампании».

— Итак, принц, — я предельно посерьезнел, вновь фиксируя взгляд на собеседнике. — На помощь какой именно армии я могу твердо рассчитывать, когда начнется большая война с турками? А то, что она начнется — об этом уже и так догадываются все мало-мальски разумные люди в Европе. Вопрос лишь в сроках.

Евгений Савойский замялся. Это было видно невооруженным глазом — по тому, как он чуть опустил голову, как дрогнули морщинки в уголках его губ, как пальцы, привыкшие к эфесу шпаги, непроизвольно сжали кружевные манжеты. Великий полководец был поставлен в крайне неудобное положение.

Я читал его сомнения, как открытую книгу. Явно же старику хотелось пообещать мне всё и сразу: сто тысяч штыков, осадную артиллерию, безраздельную поддержку венского двора. Объявить прямо сейчас во всеуслышание о несокрушимом военном союзе России и Священной Римской империи! Это был бы гениальный ход, способный в значительной степени охладить пыл и отбить всякое желание воевать у Ганноверского союза. Англия и Франция десять раз бы подумали, прежде чем дергать тигра за усы.

Но Савойский был слишком умен и слишком хорошо знал своего сюзерена. Пообещать — не значит сделать. Карл VI, император Священной Римской империи, был человеком осторожным, скупым и зависимым от придворных партий.

Всем, кто умел мыслить стратегически, было прекрасно понятно, что большой европейской войны не избежать. Уж больно серьезные противоречия, торговые и территориальные, сплелись сейчас в тугой клубок. А в будущем маячила и вовсе катастрофа, о которой в Вене пока старались говорить лишь шепотом: нынешний австрийский император так и не оставил потомков по мужской линии.

Когда он умрет — а он относительно скоро умрет, я-то это знаю наверняка, — повод для передела границ будет куда как существенным. Законная наследница, женщина на престоле Габсбургов? Европейские стервятники разорвут Прагматическую санкцию в клочья. Наверное, женщину на троне готовы спокойно видеть только мои русские подданные, как это ни странно звучит. Нам-то в этой альтернативной, да и в той, прошлой реальности не привыкать к императрицам. А вот Европу умоют кровью.

Принц тяжело вздохнул. Он потер переносицу, словно у него внезапно разболелась голова, и посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде больше не было лукавства изощренного дипломата, только усталая решимость старого, изрядно побитого жизнью солдата.

— Я не могу гарантировать вам выступление всей императорской армии, Ваше Величество. Двор в Вене… он полон советников, которые боятся оголить границы, боятся французов, боятся пруссаков, — голос Савойского звучал глухо, без прежнего пафоса, он словно выдавливал из себя каждое слово, признавая слабость своей империи. Но затем он расправил плечи, и в интонациях вновь прорезался металл. — Но я лично соберу армию.

Он подался вперед, опираясь руками о колени.

— У меня под рукой всегда будут хорватские и сербские гайдуки, свирепые граничары, которые ненавидят османов больше, чем дьявола. И если даже император дрогнет и официально откажется помогать полномасштабно, я уговорю его. Я вырву у него это разрешение! Я добьюсь того, чтобы лично возглавить те немногочисленные силы, которые Австрия всё же решится выдвинуть. Вы не останетесь одни в поле, государь. На том я даю вам мое слово, — решительно, хоть и с затаенной горечью, сказал Евгений.

Он не обещал золотых гор. Он обещал то единственное, чем распоряжался безраздельно — свой полководческий гений и свою жизнь. И для меня, в предстоящей партии на южной шахматной доске, это стоило едва ли не больше, чем пара десятков тысяч пугливых австрийских рекрутов.

Нет, не пугливых. Не буду принижать союзников. Но тут вопрос в мотивации и в целях, которые ставятся перед союзным командованием. Австрии конечно же очень удобно дождаться момента, когда или русская коса сточится, или турецкий камень надломится. Вот только прямо сейчас на Урале, в Туле, в Петрозаводске, выковывается такая прочная коса, что ни один камень ее не сточит. Дайте срок.

— Вам я верю, — наконец произнес я, откидываясь в кресле. — Ну, а теперь, сударь, не соизволите ли вы обождать за дверьми? Знаете ли, мне нужно выслушать еще одну сторону. Ведь я вам пока еще ничего конкретного не обещал. Но одно вы должны уяснить совершенно точно: Россия больше не станет таскать жареные каштаны из огня для чужих интересов. Ни для венских, ни для чьих-либо еще. Наши отношения должны строиться на строгой взаимовыгодной основе. Или их не должно быть вовсе.

Услышав это, принц явно занервничал. Тонкая дипломатическая маска на мгновение спала, и старый полководец не смог скрыть своего неудовольствия: губы сжались в тонкую линию, пальцы нервно дернули кружевной манжет. Впрочем, на эти его эмоции мне было почти безразлично.

Хотя в глубине души я прекрасно понимал: если бы передо мной сидел не Евгений Савойский, который и без того уже прославился в Европе как ярый сторонник всеобъемлющего союза с Россией, а какой-нибудь типичный надменный венский бюрократ, то ситуация могла бы давно выйти из-под контроля. И переговоры бы рухнули, не начавшись. По крайней мере, никто другой из посланников Карла VI не решился бы на свой страх и риск назвать меня Императором.

Ведь если заглянуть в саму суть, в глубину идеологических основ двух наших государств, то картина выходила презабавная. Мы оба претендовали на то, чтобы быть законными правопреемниками великой Римской империи.

И, по правде говоря, я не видел в этом ничего особо странного или неразрешимого. Пусть Священная Римская империя германской нации мнит себя наследницей Западного Рима, ну а мы по праву станем новой Византией, Римом Восточным. Места под солнцем хватит обоим двуглавым орлам. Вопрос заключался лишь в одном: насколько сейчас наши шкурные, земные интересы совпадают. И эту идею я выразил.

— Как вам такой подход? И вы и я остаюсь при своих. Но это не делает нас союзниками, это позволяет разделить сферы влияния, помогать друг другу достигать целей, крушить своих врагов. На равных, как два центра, два Рима.

— Ваше императорское величество, звучит… как девиз к союзу.

— Вот… передайте мой посыл моему венценосному брату. Признание России империей — первый шаг, чтобы мы стали реализовывать на деле эту систему.

Савойский сдержанно поклонился и, чеканя шаг, вышел из кабинета.

Не прошло и минуты, как двери вновь отворились. В кабинет вошел французский посол. Вошел на совершенно новый манер: вместо глубокого почтительного поклона он лишь коротко, на грани приличия, кивнул головой, всем своим видом демонстрируя версальскую надменность и превосходство «просвещенной» нации.

Ну что ж. Послушаем, какие песни запоет галльский петух. Еще какой петух! Всем питушарам вожак!